Выбери себе смерть
Шрифт:
Колчин вышел из коридора и направился в другое здание, расположенное рядом, где находились руководители ФСК и аналитическое управление.
Увидев табличку на кабинете Фогельсона, где значилось «Помощник заместителя директора», Колчин невесело усмехнулся. Он ведет неравную войну, заранее обрекая себя на поражение.
Он постучался, услышав: «Войдите», зашел в кабинет.
Фогельсон был в сером костюме с жилетом. Красный галстук и торчавший из нагрудного кармана красный платок делали его похожим на конферансье или метрдотеля.
– Прошу
– Не очень, – вздохнул Колчин, усевшись напротив Фогельсона, – вы были правы, расследование идет с большим трудом.
– Вы просто теряете время, – вкрадчиво ответил Фогельсон.
– Может быть. Но я буду вести это дело до конца, – упрямо ответил Колчин.
– Смысл? Какую цель вы преследуете? Да, понимаю – торжество правосудия. Но какое торжество? Убийца известен, он уже погиб. Что вам нужно еще? Правосудие свершилось в чистом виде. Если хотите, почти божественное провидение.
– Это вы-то божественное провидение? – не смог удержаться от усмешки Колчин.
– А вы не ерничайте. – Фогельсон пригладил бородку. – Во всяком случае, я бы не пожалел убийцу Бахтамова.
– Тогда почему вы сейчас пытаетесь помешать мне?
– Да не пытаюсь, не пытаюсь, – с досадой несколько раз повторил Фогельсон. – Как вы не можете понять очевидных вещей!
Он поднялся и возбужденно заходил по кабинету.
– Не понимаю я вас, Федор Алексеевич, никак не понимаю. Все время пытаюсь понять ваши мотивы. Вы же солидный человек, подполковник, сюда пришли еще во времена Андропова. В чем дело? Что произошло? Что за, простите меня, дурацкая принципиальность? Что и кому вы хотите доказать? Что Иванченко убили так же, как и Бахтамова? Ну, предположим, так же. Что из этого? Какой в этом заговор вы видите? Просто похожие преступления.
Он по-прежнему не выговаривал буквы «р» и как-то мягко употреблял слово «что», словно ставил после первой буквы мягкий знак.
– Зачем вы поехали к Лукахину? – спросил Марк Абрамович, снова усаживаясь в кресло напротив Колчина. – Он постарел, давно уже не у дел. Валентин Савельевич в свое время был блестящим профессионалом. Вы знаете, каким снайпером он был? Брал все возможные призы. Просто ему не разрешали выступать на всесоюзных и международных соревнованиях. Его талант использовался в несколько другой сфере. Он вам понравился?
– Честно говоря, да, – искренне ответил Колчин.
– Вот видите. А мы работали с ним вместе много лет. И Бахтамов, и Иванченко были моими близкими, очень близкими, уверяю вас, друзьями. И об их гибели я сожалею куда больше вашего. Но в отличие от вас я принимаю этот факт как данность, а не бегаю по Москве с криками: где убийцы?
– Я тоже не бегаю, – возразил уязвленный Колчин.
– Вы делаете почти то же самое. А мы, если откровенно, считали вас одним из наших.
– Кто это «мы»?
– Вы спрашиваете меня уже второй раз, и
Он снова пригладил бородку, достал платок, высморкался. Аккуратно сложив платок, убрал его обратно в карман. Потер указательным пальцем правой руки переносицу, испытующе посмотрел на Колчина.
– Вы были в университете секретарем комсомольской организации факультета, – тихо начал он без всякого предупреждения, – а в партию вы вступили еще в армии, когда служили на флоте. В районной прокуратуре вы также были секретарем партийной организации, затем в КГБ даже были избраны в члены парткома. Из партии никогда не выходили, билет свой не выбрасывали. Как вы считаете, это не интересно?
– Не очень: партии уже нет.
– Здесь я с вами вынужден согласиться. Той партии, о которой мы говорим, действительно нет. Но это не значит, что ее больше никогда не будет.
– Это имеет какое-нибудь отношение к убийствам Бахтамова и Иванченко? – спросил Колчин.
– Я просто пытаюсь объяснить вам некоторые истины, – невозмутимо продолжал Фогельсон. – Вас действительно устраивает нынешнее положение дел в нашей стране?
– Только без демагогии, – поморщился Колчин. – При чем здесь политика?
– В нашем учреждении политика – стержень, вокруг которого мы все вертимся. Общий беспорядок в стране, неуправляемый больной президент, откровенная коррупция всех высших чиновников, рост преступности. И вы меня еще спрашиваете, при чем здесь политика? Тысячи офицеров остались без работы, по существу, разгромлены разведка и контрразведка, деморализована армия – вот наш сегодняшний день.
– Все понятно, – вздохнул Колчин, – вы из тех, кого газеты называют «красно-коричневыми». И с такими взглядами вы вернулись на работу в ФСК?
– Не говорите мне этого слова, – нервно дернулся Фогельсон. – Я могу принять, когда меня называют сионистом, согласен на коммуниста, партократа, жида – словом, весь спектр ругательств. Но только не это слово – «красно-коричневый». Это значит: немного коммунист, немного фашист. Таких гибридов не бывает. Это выдумка наших демократов, плод их буйной фантазии. Всю свою жизнь я ненавидел фашизм. Ненавидел с того самого дня, когда мать успела толкнуть меня в канализационный люк в горящем гетто Львова. У меня там погибла вся семья.
– Мне это известно, – выговорил Колчин, глядя Фогельсону прямо в глаза.
– Наверное, Валя Лукахин поведал, – сказал Фогельсон. – Тем более. И меня называют красно-коричневым. То есть немного фашистом. Вот этого я никогда не приму.
– Тогда зачем нужны эти рассуждения о гибели армии, страны, спецслужб? Каждый просто должен профессионально делать свое дело, – сказал Колчин.
– Вы так ничего и не поняли, – выдохнул Фогельсон. – Все время я пытаюсь вам помочь, а вы отталкиваете мою руку. Я ведь говорил вам, что мы еще увидимся. Видите, я оказался провидцем.