Выбор Геродота
Шрифт:
— Меня беспокоит бездействие Горга, — заявил Улиад. — Странно, что царь Саламина не выслал флот к Мариону.
Павсаний не согласился:
— Зачем ему нападать на превосходящие силы противника в открытом море? Он нас встретит, когда мы начнем огибать мыс. В это время года дует сильный южный нот — как раз нам в лоб. Во время маневра триеры будут уязвимы, потому что потеряют ход. Он наверняка рассчитывает прорвать строй и раздробить флотилию. А мы лишимся преимущества натиска при попутном ветре. Не приведи Посейдон, еще буря начнется…
Офицеры молчали, обдумывая положение.
Наварх продолжил:
—
20
Байварапатиш — командир персидского байварабама, отряда в десять тысяч человек.
Павсаний ткнул пальцем в основание мыса:
— Высадка здесь!
Аристид с сомнением покачал головой:
— Афины сильны флотом. Саламинцы сражаются на колесницах, у нас будут большие потери.
— Вот ты и обдумай, как их избежать! — рявкнул наварх. — Совет закончен!
Вернувшись на свой корабль, Аристид с Кимоном продолжили разговор. На Совете стратег скромно стоял в стороне, предоставив старшим офицерам вести беседу с командиром. Сейчас он чувствовал, что эпистолевс нуждается в его мнении.
— Есть мысли? — с надеждой спросил Аристид.
Кимон утвердительно кивнул:
— Есть… Военная хитрость прорицателя Теллия. Помнишь?
Заметив, что товарищ замялся, он подсказал:
— Война фокийцев с фессалийцами. Еще до персидской оккупации. Подземная ловушка, ночные призраки…
Аристид нахмурился, но вдруг его лицо просветлело от догадки:
— Точно… А что, можно попробовать. Завтра же доложу Павсанию. Молодец!
Эпистолевс хлопнул стратега по плечу…
По команде "Сходни за борт" эпибаты спустились в прибрежное мелководье. Цепляя круглыми бронзовыми гоплонами пену прибоя, отряды ринулись на берег. Тяжелые копья-сариссы с листообразными наконечниками несли на плечах парами. Шли молча, без лишнего шума, просто с плеском загребали воду ногами.
Неприятель не показывался. Тем временем с причаливших гиппосов сошла кавалерия. Пока лохаги делали перекличку, экипажи триер принялись вытаскивать опустевшие корабли на берег.
Наконец триерархи разрешили привал. Тарентина [21] из флотилии Улиада рысью ушла к холмам для проверки местности. В полдень разведчики-ангелиофоры доложили о найденных в лесу кострищах. Это означало, что островитяне отступили к Саламину.
Павсаний отправил Гонгила в ближайший город Китры, населенный финикийцами. Отряд вернулся не с пустыми руками: китрейцы не только выбрали нейтралитет, но и продали переговорщикам десяток пифосов. Взамен эпистолевс согласился считать храм Артемиды в Китрах убежищем, где смогут укрыться все, кто спасется после
21
Тарентина — кавалерийская ила состояла из двух тарентин, в каждой было около тридцати всадников.
На водопое случилась неприятная история. Когда кавалеристы собрались у ручья, спартиат с флагмана нагло повел своего коня цо крутому спуску вперед остальных.
Один из всадников Улиада сделал ему замечание, попросив освободить дорогу. Спартиат не стал спорить, а просто стегнул ионянина наотмашь плеткой. Завязалась драка.
Обоих привели к Павсанию. Он тут же отпустил соотечественника, даже не объявив ему взыскание. Зато ионянину по его приказу положили на плечи малый якорь, оставив стоять на виду у всего лагеря до второй стражи.
Этот случай вызвал возмущение союзников. Улиад лично пришел к наварху за разъяснениями. После разговора на повышенных тонах эпистолевс вышел из шатра с красным от бешенства лицом.
По фаланге поползли слухи, будто спартиатам все прощается. Припомнили и Платеи, когда Павсаний запретил собирать добычу всем, кроме слуг спартиатов. Илоты тогда мешками выносили с поля боя и из персидских шатров драгоценности.
Посовещавшись с Гонгилом, наварх решил, что для атаки колесниц есть только одно подходящее место — узкая лощина в десяти стадиях от лагеря. Там союзники и решили устроить засаду.
Фаланга перешла от береговых дюн к холмам. Под ногами эпибатов расстилался ковер из красных тюльпанов. Цикламены еще не расцвели, зато кусты олеандра в пересохших ручьях покрылись шапкой нежно-розовых бутонов.
Вечерело, поэтому атаки островитян можно было не опасаться. Гребцы вместе с матросами окружили триеры валом из камней и бревен. Затем выставили часовых для охраны кораблей.
Всю ночь саперы закапывали пустые пифосы, укрывали сверху ветками, а потом засыпали глиной. Ловушку замаскировали, воткнув в рыхлую землю несколько кустов ракитника и скальной розы.
На рассвете со стороны Саламина послышался гул.
Эпибаты, построившись в лохи, ждали приближения неприятеля в глубине лощины. Жрец громко восхвалял Диоскуров. Некоторые воины хрипло и нестройно подпевали, другие молились про себя родовым богам: афиняне — Зевсу и Аполлону, островитяне Эгеиды — Посейдону, карийцы — Дионису, а также Матери богов, пелопоннесцы — Аресу и Пану…
Колесницы приближались. Возницы яростно нахлестывали лошадей. Топот копыт и дробный стук колес сливались в грохот, способный лишить мужества даже смельчака.
Вот уже видно, как бешено вращаются серпы на осях. Лошади со шторками на глазах закусили удила, скалят пасти. Лучники в повозках натянули луки. Каждому эпибату казалось, что целятся именно в него.
Внезапно одна из лошадей на всем скаку провалилась в яму. Повозка подпрыгнула на одном колесе, затем рухнула на бок. Уцелевшая лошадь тащила ее вперед по инерции, пока не запуталась в постромках и не покатилась по земле.
После того, как опрокинулись еще две колесницы, в лощине воцарился хаос. Колесницы натыкались друг на друга. Экипажи с криком вылетали из повозок. Покалеченные воины пытались отползти, но оказывались под колесами.