Выбор
Шрифт:
– Папа, я не знала, что я заставлю тебя ждать так поздно... Но я не одна. Меня провожают, и совершенно не нужно было беспокоиться. Илья Петрович, что вы застеснялись и не покажетесь папе? - с нарочитой веселостью сказала она в открытую дверцу, безобидно забавляясь тем, что непредвиденно создавало любопытное положение.
"Илья Петрович? Илья? Каким образом? Как они встретились? Где?"
С улыбкой невинного интереса Виктория посмотрела на отца, он понял, что она ожидала его удивленного или неприязненного выражения, Васильев же только нахмурился,
– Добрый вечер... вернее, доброй ночи, Владимир! - проговорил Илья излишне чеканным серьезным голосом, нисколько не склонный ни к шутке, ни к оправданию... - Признаюсь, не предполагал встретить тебя. Но уж если встретил... прими свою сказочную дочь в целости и сохранности!
– Не слишком ли, Илья, черт возьми! - не сдержался Васильев. - Как прикажешь все это понимать?
Илья снял шляпу, несколько изысканно поклонился Виктории, затем Васильеву, ответил тоном непоколебимой правоты:
– Прошу тебя, поговори с дочерью, она объяснит абсолютно все. Спокойной ночи. Я сегодня нарушил все свои режимы и должен ехать в отель. Сегодня я смертельно устал. Разреши, Владимир, позвонить тебе утром? Я уезжаю послезавтра.
Он влез в такси, захлопнул дверцу с металлическим щелчком, громко отдавшимся в узком проулке, машина тронулась, влажно зашуршала шинами по проталинам, свернула в сторону центра вдоль трамвайной линии.
– Виктория, - начал Васильев сдержанно, зная, что смысла нет высказывать сейчас удивление, досаду или недовольство. - Ты взрослый человек и понимаешь, что делаешь. Мне позвонила мама в мастерскую в половине второго, и мы ждем тебя три часа. Посмотри - без десяти пять...
– Па, ты плохо меня ругаешь, - сказала Виктория и взяла его под руку. Может, ты меня любишь и не умеешь ругать...
Они вошли во двор, и здесь он невольно взглянул вверх, на светящиеся окна на восьмом этаже, где над крышей мелькал посреди дымных фиолетовых туч зеркальный месяц и высоко переплескивалось близкое море марта. Сверху несло в лицо теплой сыростью, мелкими каплями, пахнущими намокшей корой осины весенним запахом ночи. Виктория перехватила внимание отца на окнах, задумчиво наморщила переносицу и мягко извлекла невесомую кисть из-под его руки.
– Па, - сказала она просящим голосом, - давай покурим и погуляем вместе немного. Я не хочу домой... Я хочу с тобой поговорить. Ты согласен, па?
Он кивнул, готовый согласиться на все и вместе испугавшись ее доверительного тона, ее искренности.
– Только позвони маме. И скажи, что все в порядке и мы с тобой около дома. Пошли к автомату. У тебя есть две копейки?
В автоматной будке она покопалась в сумочке, доставая монету, и когда заговорила с Марией, он подумал, что вот сейчас наконец ослабло в душе что-то натянутое до предела, и состояние, близкое облегчению, коснулось его в эту секунду.
"Надолго ли?" - подумал он, увидев, что она закуривала, выйдя из будочки, не стесняясь
– Па, я знаю, тебе неприятно, когда я курю, - заговорила она своим гибким голосом и взглянула с озорной нежностью, снова просунула кисть ему под руку. - Но ты меня любишь и простишь. Тем более отучиваться поздно...
Они миновали двор и пошли по обочине бульвара, сквозного, скребущего на ветру ветвями в пустынном уличном коридоре.
– Пожалуй, дочь, от моего прощения или непрощения уже почти ничего не зависит, - сказал притворно-спокойно Васильев. - В твои годы я командовал батареей и в чем-то был самостоятельным парнем. Может, я ошибаюсь, но, по-моему, ты стала тоже принимать самостоятельные решения... не советуясь ни с матерью, ни со мной.
– Откуда ты знаешь, папа?
– Что?
– Что я приняла самостоятельное решение.
Легким и требовательным нажимом кисти она заставила его остановиться, потянула за локоть к себе, и ее недавно улыбавшееся лицо обрело строгое, недоверчивое выражение человека, готового ни с чем не соглашаться.
– Откуда ты знаешь, папа, что я приняла решение?
– Какое решение? - спросил Васильев озадаченно.
Она опустила голову, вторичным нажимом кисти повлекла его за собой и, выбирая сапожками нерастаявшие бугорки звучно хрустящего льда, пошла рядом.
– Как странно, папа! - сказала она с сердитым осуждением. - Почему ты не спрашиваешь об Илье Петровиче? Ты ведь удивлен, правда?
– Ну что я должен спрашивать - как вы встретились? Я догадываюсь...
– Нет, ни о чем ты не догадываешься.
– Хорошо, пусть так. Что ты хотела мне сказать, Вика?
Она затянулась сигаретой, отвернула лицо и нежными вытянутыми губами выдохнула дым в сторону.
– Па, не сердись, когда я заходила к тебе в мастерскую, то схитрила немножко. Я тогда не сказала, что приедет твой друг Илья Петрович, хотя знала, что приедет. И мама знала. Ты понимаешь меня, па?
– Не понимаю, но... я слушаю, Вика.
– После вашей поездки в Италию маме как-то взгрустнулось, и она показала мне в альбоме фотокарточку Ильи Петровича и твою. Где-то вы там стоите около турника на фоне какого-то сарайчика, какой-то голубятни... Два довоенных мальчика, два мускулистых Аполлона, просто прелесть. Таких сейчас и в помине нет. Илья Петрович был, конечно, до войны неотразим. Па, скажи откровенно: в те времена он был кумиром мамы, да?
– Возможно, это было, Вика.
– Не выдавай меня, но после вашей поездки мама стала получать письма от него из Италии и скрывала их от тебя. Скажи, ты ревновал когда-нибудь маму к нему? Хоть раз?
– Мы были друзьями, и я верил Илье Петровичу, - сказал Васильев искренне, чтобы не отпугнуть Викторию уклончивой двусмысленностью. - Я не хотел ревновать, но ревновал все же. Я любил маму без памяти...
– Мне давно известно, что ты любишь маму гораздо больше, чем меня. Ты однолюб, па.
– Я люблю вас обеих, Виктория.