Выбор

Бондарев Юрий Васильевич

– М-да, лунная ночь, - пробормотал Лопатин.

– Зачем ты рассказал это, папа? - спросила Виктория, и морщинка раздражения прорезала ее переносицу. - Неужели так похоже, что чудесное летнее солнце я выдаю за унылую луну? Нет, па... - Она пересела ближе к нему, на краешек свободного стула, прикоснулась пальцем к его руке. - Нет, па, ты всегда будешь смотреть на меня, как на ребенка. Не обманывай себя. Я уже взрослая. Па, я ведь знаю, что и тебя и меня выбили из колеи, - добавила она шепотом с покаянным дрожанием губ в полуулыбке. - Прости меня и маму. Хотя мы обе не виноваты. Но ты прости...

Она опустила голову,

и ему стало тягостно и жалко ее в этой неожиданной всепонимающей покорности.

– Послушай, дочь, - он взял Викторию за подбородок, приподнял голову, заглянул в глаза, недавно отчужденные, хмурые, и увидел струистую грустную их глубину, такое знакомое выражение, какое бывало во взгляде молодой Марии, напоминающем теплую тень на траве. - Я хотел сказать, что в твоей жизни только началось утро. Что бы ни было, еще утро. Все пройдет, дочь.

– Нет, папа, я не гожусь для святых женщин-мучениц, таких, как мама!

– Как похожа на Марию, умопомрачительно похожа, особенно, когда смотрит сбоку, - раздался голос Ильи, резковатый, излишне уверенный, и этим вмешательством, почти неприятным Васильеву, обрезал нить разговора между ними, прервал пронзающую фразу Виктории.

"Она сказала "таких святых, как мама"? Да может ли это быть? Что ж, Мария призналась Виктории, что еще со школы терпела мою дурацкую влюбленность много лет, а сама вынужденно несла крест? Значит, только один для нее был - Илья? Это, наверно, так!"

– Как она похожа на Марию, - повторил Илья громко.

Он стоял по другую сторону заставленного бутылками стола и держал в правой руке бокал с шампанским, в левой - зажженную сигарету. Его лицо с крупными каплями пота на висках выделялось мертвенной бледностью, какой-то задумчивой, наркотической пристальностью расширенных зрачков, устремленных на Викторию. Был он уже явно нетрезв, но пил шампанское и подливал его себе и гостям неумеренно, так же неумеренно курил одну сигарету за другой, и эта его алчность после подчеркнутого строжайшего режима в еде, в курении, после полного воздержания от вина и даже слабых коктейлей при встречах в Венеции и здесь, в Москве, пугала Васильева разрушительной беспощадностью, словно он убивал установленное стоическое и рациональное в себе, что еще берег и расходовал по частицам вчера. Может быть, Илья предполагал иное свидание с матерью, и не растопленный его приездом холодок в душе Раисы Михайловны, ее не растворенная временем обида пошатнули в нем некую надежду, и теперь, мнилось, он мстил своему наивному и несбывшемуся желанию.

– Овал лица, выражение глаз, голос - как все повторилось в твоей дочери, Владимир, - говорил между тем Илья, чуть покачиваясь с каблуков на носки и безжизненно улыбаясь. - Мой сын Рудольф ничем не похож на меня. То есть русского в нем - нуль. Педантичный, бережливый немец. Надеется торговать с Sowjetunion*, но русский язык выучил плохо. Зова крови никакого. Россия интересует как выгодный торговый партнер, Америка - как идеал, образец. Рудольф... Рудольф Рамзэн. Вот видишь, Владимир, и у меня сын. Но... в общем, какой смысл? Видимся мы раз в год. В рождество. Он равнодушен ко мне. Кровный след, как видишь, я на земле не оставил.

______________

* Советским Союзом (нем.).

– Я как-то очень сегодня устала, папа. Мне пора. Я попрощаюсь с вами, Илья Петрович, - сказала Виктория и, поправляя волосы, отклонила голову,

взяла сумочку со стула. - Завтра в котором часу самолет?

– Провожать не надо, прощания напоминают похороны, - сухо предупредил Илья и прищурился на Викторию сплошь черными, вспоминающими и неразмягченными глазами. - Вы сможете выполнить одну мою просьбу, Виктория?

– Конечно, если я в силах, Илья Петрович.

И, высосав шампанское из бокала, он ненасытно задохнулся сигаретой, в раздумывающей медлительности вышел на слегка шатких ногах в другую комнату и вернулся через минуту.

– Передайте маленький сувенир вашей матери, которая, к большому сожалению, плохо себя чувствует, как мне известно, и здесь быть не смогла, сказал Илья с преувеличенной чопорностью и подал Виктории красную полированную коробочку, продолговатый ювелирный футляр. - Подарок куплен не в Италии, а в "Березке" на... как его... Кутузовском проспекте. Хочу надеяться, что выбранные много серьги понравятся вашей матери. А это вам, Виктория. С робкой надеждой, что скромный презент понравится вам тоже, добавил Илья, наклоном головы прося позволения до конца быть любезным и не отказывать ему, подавая вторую такую же полированную коробочку Виктории.

Она спросила быстро:

– Что здесь, Илья Петрович?

– Кулон. Авось не будете меня бранить.

Она, краснея, вопросительно промелькнула глазами по лицам отца и Ильи, раскрыла коробочку и тотчас потянула оттуда тончайшую цепочку кулона, приложила его к груди перед зеркалом, но сказала без особой радости:

– Очень женственно. Спасибо. Как тебе, па?

– Я не люблю подарков, Вика, - нашел нужным сказать Васильев и выговорил раздосадованно Илье: - Думаю, что ты достаточно разумный человек для того, чтобы понимать, что дорогие подарки двусмысленны. Зачем эти жесты, Илья?

– Не думал, признаться.

– Владимир Алексеевич, помилуйте! - с сомнением выговорил и замычал выжатым упрекающим смешком Эдуард Аркадьевич. - Вы в высшей степени щепетильны и мнительны! Напрасно, напрасно! Мы сами создаем себе неудобства...

– И шут с ним! Что "напрасно"? - загрохотал Лопатин, вспылив неожиданно. - На каком основании мы должны друг перед другом раскавычивать цитаты хорошего тона! Хохот собачий! По-моему, Эдуард Аркадьевич, вы представили, что находитесь на приеме в некоем посольстве и у вас оторвалась пуговица в неподобающем и неудобном месте в момент вашего тоста!

– Позволю спросить, при чем посольство и почему в таких официальных обстоятельствах приняла участие пуговица?

– Пуговица в самый патетический момент вашего тоста с визгом оторвалась, проклятая, и упала в тарелку с ананасами.

– Какой ужас! - сказал Щеглов и схватился за голову, сделав испуганно-кислое лицо. - Ваше воображение, Александр Георгиевич, нарисовало потрясающую картину брейгелевского свойства, но... мы с вами в гостях, и следовательно, должны...

– В данный момент никому ни копья не должен, хотя раньше и бывало! гулко и нестеснительно забасил Лопатин, разъяренный чем-то. - Должен только одной строгой даме, вокруг которой вы давеча долго кокетничали и искокетничались вдрызг. Имя дамы - Правда, как вы изволили правильно догадаться, Эдуард Аркадьевич! Поэтому сейчас я должен отдать ей один из должков - кто у кого в гостях? Мы у господина Рамзэна или господин Рамзэн у нас?