Выбор
Шрифт:
Смотрела… и оторваться не могла, сердце то пело, то плакало, как еще на ногах удержалась? А сейчас смотрит — и сердце радуется, и глаза у нее сияют ярче солнышка, как еще не заметил никто ее радости? Чудом, верно?
Живой!
И аркан с него сняли! И… что еще-то для счастья надобно? Она и на такие крохи согласна, она уже счастлива! Боренька…
Раз мужчины прошли вдоль строя девичьего, второй…
— Посмотри, государь. Вот боярышня Мышкина. Неужели не хороша?
Под темным взглядом Раенского чуточку вздрогнула статная рыжеволосая красавица.
— Хороша,
— А боярышня Утятьева?
— И боярышня Заболоцкая.
Названные боярышни смотрели серьезно, молчали. Остальные глазами сверкали зло, но тоже ртов не открывали, шипеть не смели. Куда уж тут — с государем спорить? Кто тут себе враг?
Отобрали еще трех боярышень — Семенову, Орлову и Васильеву, а остальным девушкам повелели удалиться.
Их у дворца родные и близкие встретят, их в санях по домам развезут. А названные семь боярышень в палатах царских останутся, этим второй этап отбора предстоит.
У них еще все только начинается.
Для боярышень, отобранных государем, отвели специальные покои. В тереме, где век от века селились царевны, выделили им семь небольших комнаток.
По обычаю, выделили каждой из девушек свою чернавку, которая должна ходить была за возможной избранницей царевича. А заодно спросили — не хотят ли они кого видеть при себе.
Устя в тот же миг сестру назвала, как на чернавку свою поглядела. Помнила она ее, хорошо помнила, и ничего о ней сказать не могла, кроме злого шипения.
Сенная девка Танька еще в тот раз все делала, чтобы Устинье понравиться. Такая уж добрая, такая услужливая, хоть ты ее к ране прикладывай.
Уже потом, спустя долгие годы, узнала Устинья, что Татьяна о каждом шаге ее доносила вдовой царице Любаве, а может, и еще кому. Любому бы рассказывала, только плати, да побольше.
Помощи от нее мало было, разве что треск один бестолковый. И говорила она, и говорила, и топила бедную боярышню в словах своих, как в смоле липкой, и последние остаточки сил в той смоле растворялись, и цыкнуть на нее нельзя было. В тот раз Устя обидеть кого-то боялась.
А в этот раз вгляделась в личико хитренькое, крысиное — и руку враз подняла, разговор остановила.
— Прочь поди.
— Боярышня?
Не ждала такого Танька. В теремах царских она хитрой крысой рыскала, каждую сплетню подбирала, каждый слушок, и к Устинье в услужение напросилась не просто так. Слышала она про царевичеву симпатию, и про то слышала, что боярышня глупа да безвольна. Не придется от нее подвоха ждать.
— Прочь. Поди. И не возвращайся сюда. Не надобна ты мне. — Устинья медленно говорила, каждое слово разделяла, и понимала Танька, что это окончательно, ни криком, ни слезами тут дела не поправишь, разве что словом царским, да где царь, а где они?
Таньку аж пошатнуло от разочарования.
Да как так-то? Да что ж это деется-то? Люди добрые?!
Но таких как Танька метлой в дверь гони, так они в окно полезут, али
Упала дрянь пролазливая на колени, ручки сложила, горестно взвыла так, что цветные стеклышки затрепетали в раме оконной.
— Да как же так?! Боярышня, чем я не угодила-то? Ты скажи, мигом исправлюсь я…
Устя только хмыкнула, на спектакль глядя.
И ведь как воет-то! С душой, старается! Ежели б не подслушала Устя во времена оны разговор этой самой Татьяны с подругой, так и думала бы, что обижает несчастную.
Надо было ее еще в той, черной жизни, так обидеть, чтобы косточек не собрала.
— Ты, дура ненадобная, еще спорить со мной взялась? — говорила боярышня негромко, но так отчетливо, что слова ее по всему терему разносились. — Место свое забыла? Так напомню я тебе!
— А не ты ли место свое позабыла, боярышня? — прошипело рядышком.
Устя чуть глаза скосила, хмыкнула.
Боярышня Утятьева. Анфиса Дмитриевна Утятьева, одна из тех, кто Устю травил. Спору нет, красива боярышня, да и все при ней: и денег у ее отца хватает, и земель, и родство у них обширное. А только не ее Федор выбрал. И сколько ж грязи потом она на Устинью лила, сколько вреда принесла… и так Усте плохо было, а тут еще и добавляли. Боярышня-то, как замуж вышла за одного из ближников царских, так в палатах, считай, своей стала. И к Усте приходила, и к свекровке, и сидела, и Устю бездетностью попрекала, и чего ей не жилось спокойно?
Хотя и ничего тут удивительного!
Считай, корона царская мимо пролетела… вместе с Федькой малахольным! А и провалилась бы та корона, и Феденька ненавистный! Даром Усте то царство не пригодилось бы!
Ее дело — Боря. А остальное пусть сами как хотят, так и разбирают, хоть и вовсе на ниточки!
Так что к боярышне Устя развернулась, словно в бой.
— Ты, боярышня Утятьева, никак себя царицей почуяла? Решила, что можешь других попрекать, да командовать?
Не ждала такого Анфиса, но и с ответом надолго не задумалась.
— А ты себя кем почуяла, Заболоцкая? Тебе служанку приставили, так благодарна будь, или привыкла сама ведра с водой таскать? И то… небогат твой батюшка?
— Мой род от одного из ближников государя Сокола, — Устя обиды спускать не собиралась, — потому нам любой труд не в тягость. А твой, боярышня, род чем похвалится, окромя прибыли?
Анфиса глазами сверкнула.
Что есть — то и есть. Нет, не худородная она, пять-шесть поколений бояр-то в роду есть, да только все верно, боярство то недавнее и случайное.
Утками ее прапрадед торговал, разводил, к столу царскому поставлял, вот и пожалован был царем под настроение, да под шуточку ехидную. Так и получились Утятьевы.
— Оно и видно, что чернавкой тебе не привыкать! И тоща, и черна, и виду у тебя никакого нет!
Устя только плечами пожала, на Анфису даже взгляда не бросила, разве на Таньку еще раз посмотрела.
— Увижу — пожалеешь. Вон пошла.
И дверью хлопнула.
Даже и не глядя, знала она, что дальше будет. И что зашепчутся две гадюки, и что даст Анфиса Таньке денежку за доносы и подсказочки… да и пусть их!