Выборный
Шрифт:
– Что жили впопыхах, это правда. Такая печальная правда - никак не могу примириться. Куда вы так торопились?
– Шанс появился.
– И вы-то уж не упустили, - сказал Приват с сарказмом, впрочем, не оцененным Беловым.
– Не для нас шанс, - сказал он, - для всех людей вообще. Мог бы догадаться, ученая голова...
Приват действительно задумался, даже покивал головою, а потом заявил решительно:
– Слишком широко берете, товарищ Белов.
– А уже брать, - Василий Андреевич опять похлопал по карманам и поморщился, - неправильно будет. Именно в таком масштабе только
– Ну что же,- согласился и даже вроде как чуть-чуть повеселел Приват,будем "балласту" ставить бо-ольшие памятники. Жаль, поздно, а то бы и я в скульпторы пошел. В монументалисты.
Нужно было знать Привата, чтобы почувствовать: он начал развивать длинную логическую цепочку, как шахматист заготовленную комбинацию. Василий Андреевич это знал, не раз уже схлестывались, когда плотность внешних событий давала силы.
– Пойми ты, без полувека профессор, - перебил его Василий, - что вокруг самых правильных идей, как только они становятся идеями правящими, неизбежно зашевелятся "повторялы", чуждые по сути, но действующие вроде как в рамках...
– И давно вы это поняли, Василий Андреевич?
– Какая разница? Факт есть факт.
Приват с сожалением покачал головой:
– Если бы... И не "факт". Не хотите додумывать до конца. Страшно.
– Мне-то чего бояться?- засмеялся бесплотный комиссар.
– А это привычка. Инерция, если хотите. Поработаешь десяток лет в условиях жесткого централизма - и вырабатывается особое мышление. Во всем разумный, да не во всем, не до конца. Как только ключевые слова названы, ключевые понятия определены - начинается не мышление, а повторение догм.
– Теоретик,- хмуро констатировал Белов, и в самом деле не желая, чтобы мысли скатывались... или, точнее, поднимались на тот уровень, за которым многое становилось не бесспорным, и прежде всего - их собственные, сегодняшние, вроде бы уже решенные, вроде бы уже необратимо катящиеся дела.
– Доведем до ясности вашу мысль,- предложил Приват и, не дожидаясь согласия, продолжил: - Представим, что во всех звеньях, на всех ступенях соберутся такие "повторялы". А что соберутся рано или поздно - это неизбежно, по расчету двигаться наверх легче, чем по велению сердца. И тогда начнется. Правь бал!
– Разогнались.- Предчувствие того, что Приват обязательно скажет нечто такое, что придется принять, подстегивало Василия Андреевича, заставляло сказать то, что было его правдой: - У нас не по словам честь. И в креслах во всех сидят лишь до той поры, пока слова с делом не слишком расходятся.
– Я вашему оптимизму иногда завидую,- сообщил Приват и вдруг без перехода спросил: - А если те, кто может снять, уже сами точно такие же? Если давно выработался целый, как у вас принято говорить, класс, кровно заинтересованный, чтобы ничего не менялось? Готовый держаться до последнего, все распродавать: и прошлое, и настоящее, и будущее - лишь бы на них самих, на их положение ничто не надвинулось?
– Хватит об этом. Дело давай. Лаптев чего приезжал?
– Лаптев?
– переспросил Приват.
– Лаптев суетится. С нами, сами понимаете, для
Василий, в восемнадцатом самолично своротивший крест с большой Покровской церкви, погладил усы. И сказал:
– Не та церковь пошла.
Глава 4
На исполкомовскую площадь Виктор заезжал редко: какие дела в исполкоме? Сейчас, объехав лишний круг, он пристроил " Москвич" на тесную служебную стоянку и отправился разыскивать отдел коммунального хозяйства.
В старом, не раз перестроенном и бесконечно ремонтируемом исполкомовском здании ориентироваться было трудно: какие-то переходы вдруг оказывались запертыми, а лестницы не вели никуда. Виктор потыкался в стороны, а потом наткнулся на схему пожарной эвакуации. По ней можно было разобраться, и через пять минут он вышел к приемной горкоммунхоза.
Моложавый плотный дядька с тугими щеками сидел за очень массивным старым столом, украшенным двумя телефонными аппаратами. Все в кабинете казалось излишне крупным: и мебель, и мраморная настольная лампа, и холодильник, и двойная обитая дверь с тяжелыми замками. Только оба окна, забранные изнутри крепкими решетками, казались маленькими и подслеповатыми, наверное, из-за толщины стен...
– Как хорошо, что вы пришли,- обрадовался Лаптев, - а то я как раз голову ломал, где бы еще немного техники раздобыть. Столько мусору будет а у нас в РСУ одна бортовая и самосвал.
– Вы о старом кладбище?- осторожно спросил Виктор.
– Туда технику?
– Ну, в общем, да, - подтвердил Валентин Семенович,- на мне же подготовка территории, а там одной ограды три километра, да вот еще часовню эту повесили...
– А на внутренней территории - там уже все? Можно приступать?
– Не совсем, - замялся Лаптев, - часть там уже действительно закончена, в основном боковые старые сектора: дорожники просили начать именно оттуда, чтобы фронт работ им открыть, по профилю магистрали. Сейчас уже спецкоманда перебазировалась на верхние сектора, но у меня данных на сегодня еще не ...
Виктор достал свежую синьку, развернул и отчеркнул карандашом:
– Меня интересуют вот эти участки. Здесь уже можно работать?
– Сейчас посмотрим,- сказал Лаптев. Он достал амбарную книгу, перевернул несколько страниц и, поминутно поглядывая на синьки, сказал:
– Почти все готово. Почти, но не все.
– А нельзя попросить, чтобы мои площадки расчистить в первую очередь? Вот самый минимум...- И он еще раз обвел на синьке.
– Минимум, минимум,- покивал головою Валентин Семенович, еще раз просматривая записи.
– Здесь же совсем немного по площади,- у Виктора неожиданно и неприятно прорезалась просительная интонация, и он тут же себя мысленно одернул.
– Да-да, - согласился Лаптев,- немного; но есть одна формальность боюсь, командир спецкоманды на это не пойдет...
– А что такое?
– Видите ли, в этих секторах, где ваши площадки, срок перезахоронения истекает только через два месяца. Через полтора, извините. Это так называемая вторая очередь. Мы указали в объявлении - до первого июля...