Выборы
Шрифт:
— А что потом?
— Пришел октябрь 1956, выборы в Штатах, Суэц и Венгрия. Я выбрал Венгрию, редакция же хотела знать, как реагирует Европа на ход предвыборной кампании. Мы расстались. Я поехал в Англию, поступил к Даффи, женился, развелся семь лет спустя.
— Почему?
— Наверное, я был плохим мужем.
— А она — хорошей женой?
— Мы оба поняли, что не подходим друг другу.
Анна выводила кофейной ложечкой какие-то узоры на скатерти.
— Я уже сказала, что не испытывала ничего подобного. По отношению к мужчине.
— Я помню.
— Мне
— Когда?
— Когда говорили о всякой всячине, что нам нравится, а что — нет. Мы ухаживали друг за другом.
— Пожалуй, что так.
Она посмотрела на меня.
— Я влюбилась в вас, Питер.
— Я знаю.
— Это хорошо?
— Думаю, что да.
— И что мы будем делать?
— Не знаю. Попытаемся любить друг друга. Для меня это внове. Ни разу не пробовал.
— Правда?
— Правда.
— Я собираюсь любить тебя сильно-сильно.
— Хорошо.
— Я хочу остаться с тобой на эту ночь.
— Отлично.
— Ты тоже хочешь этого, так?
— Да, но мне казалось, что предложение должно исходить от меня.
— У нас мало времени. Я — Испорченная девица?
— Отнюдь.
— Нам могут принести шампанское в номер?
— Конечно, — я подозвал официанта и достаточно быстро втолковал ему, чего нам хочется. Кроме шампанского я заказал бутылку «Мартеля».
— Посидим здесь, пока они выполнят заказ. Я не хочу, чтобы нам мешали.
— Мне придется уехать рано, около пяти утра, — Анна прикусила губу и покачала головой. — Все произошло так быстро, — она наклонилась ко мне, ее глаза переполняла мольба. — Я не ошиблась, Питер?
— Нет.
— Мы поступаем правильно, мы оба?
— Да, правильно, но как и почему это произошло с нами, сейчас я объяснить не могу. Пока я не собираюсь думать об этом. Я хочу насладиться случившимся. Я рад, что влюбился в тебя. Я чувствую себя рыцарем-романтиком. Я рад, что мы поднимемся наверх и будем пить шампанское и любить друг друга. Полагаю, я чертовски счастлив и это очень необычайное чувство.
Анна улыбнулась.
— Это хорошо. Мне нравится. Теперь я знаю, что все правильно.
— Вот и отлично.
Мы встали из-за стола, и я взял ее за руку. Мы прошли к лифту, поднялись в мой номер. Шампанское и бренди уже принесли. Шампанское оказалось не слишком хорошим, но холодным, и мы пили его, не отрывая глаз друг от друга.
Осушив бокал, Анна вновь улыбнулась.
— Питер, пожалуйста, будь нежен со мной.
Мы легли на прохладные простыни, и я был нежен, и случилось то, что должно было случиться, и мы унеслись туда, где плюшевые медвежата справляют свои праздники, а затем неспешно вернулись назад, и я поцеловал ее и легонько провел рукой по ее лицу, коснувшись бровей, глаз, носа, губ и подбородка.
— Как я? — спросила она.
— Ты — само совершенство.
— И ты тоже.
Я закурил и какое-то время лежал, глядя в потолок отеля, построенного в сердце Африки, а головка девушки, в которую я так внезапно влюбился, покоилась на моем плече.
Жизнь сразу стала
Глава 9
От Барканду до Убондо девяносто девять миль петляющего, забитого транспортом шоссе. Асфальт с многочисленными заплатами плавился под жарким солнцем. На открытых участках, там, где вырубили тропические леса, вдали мерцали миражи. Вдоль обочин ржавели остовы грузовиков и легковушек, водители которых не вписались в последней поворот. Металлолом, похоже, в Альбертии не собирали.
Дорога из Барканду ведет на север, к Сахаре, и если ехать по ней достаточно долго, пока асфальт не уступит место красному латериту, а затем латерит не сменится пылью и песком, то можно добраться до Тимбукту. Но это длинный путь, и редко кто проходит его до конца.
Путешествуют по местным шоссе главным образом в фургонах-грузовиках. Правая дверца кабины всегда полуоткрыта, чтобы водитель, высунувшись, мог лучше видеть дорогу, а при случае быстрее спрыгнуть в кювет. Водители гоняют фургоны из Барканду в Убонго и обратно, иногда покрывая по шестьсот миль в день, перевозя людей, кур, коз, яростно торгуясь из-за платы за проезд. Ездят они быстро, правила движения если и знают, то смутно. Обгон воспринимают как личное оскорбление.
Шартелль развалился на заднем сиденье, надвинув черную шляпу на лоб, с длинной сигарой, заменившей крепкие дешевые сигареты. В свежевыглаженном костюме, в застегнутой на все пуговицы, кроме верхней, жилетке, красно-черном галстуке и белой рубашке. Ноги его, в черных туфлях, лежали на деревянном столике, откидывающемся со спинки переднего сиденья.
В вестибюле отеля он оглядел меня с головы до ног, выразил надежду, что день будет хорошим, и спросил, не хочу ли я кофе. Мы выпили кофе в ресторане, за столиком с видом на бухту.
— Какая бухта, — в очередной раз повторил Шартелль, после того как заказал яичницу с ветчиной.
Анна уехала в пять утра. Я смотрел, как она одевалась. Потом сидела перед зеркалом и причесывалась. Мы оба улыбались. И молчали, понимая, что время для разговоров прийдет позже. Я чувствовал, что времени нам хватит на все.
Она подошла к кровати и села рядом. Положила руку мне на голову, потрепала волосы.
— Я должна идти.
— Я знаю.
— Ты позвонишь?
— Я позвоню сегодня вечером.
Я поцеловал ее, она встала, пересекла комнату, открыла дверь и скрылась за ней, не оглянувшись. А я лежал, курил и прислушивался к незнакомым чувствам, бурлящим внутри. А когда взошло солнце, я поднялся, принял душ, и спустился в вестибюль на встречу с Шартеллем.
— Знаете, где я вчера побывал? — Шартелль выпустил струю дыма.
— Нет.
— Я засвидетельствовал свое почтение генеральному консулу.
— Я же ездил с вами. Его не оказалось на месте.
— Нет, после этого. Даже после беседы со старичком-англичанином в Управлении переписи.