Вылет из Квинска
Шрифт:
В молодые годы жизнь, как в перевернутый бинокль - бесконечный цветной и манящий калейдоскоп, в старости, наоборот - далекое перед носом. Дарий хорошо помнил картонный рупор, поскрипывающий кремлевские указы вперемешку с песнями Лебедева-Кумача, и свой ХВЗ - харьковский драндулет и все наши допотопные кособокие товары, за которьми нужно было непременно драться в очередях, записываться чернильным карандашом на руке и потом, по этому накожному номеру узника страны победившего социализма ходить отмечаться, всегда почему-то в ночи или в страшное предрассветное стылое утро, когда оказывалось, что списки украли или подменили; какая-то сволота из враждебной группировки подкупила старосту и поэтому честньм членам очереди не достанется детское пальтишко, холодильник или там - несчастный набор простыней.
Попадись
Когда из-под двери квартирного коридорчика тянуло гороховьм супом и громче шаркали шлепанцы жены, Дарий, тяжело вздохнув, сгребал в кучу проспекты - новые, старые, и отправлялся выбрасывать их в мусор.
– Пардон, господа, надоели картинки. С таким непокупателем как я вам капитализм не построить. После супа жена подавала котлеты с картошкой и кислой капустой, завершая обед чаем с печеньями типа пряников. Анне нравилось называть пищу по-американски: котлеты - гамбургеры, печенье - куки, пили - коку, так что хотя бы на слух получалось вполне американское меню. Артишоки и спаржу, конечно, можно было бы присовокупить, однако ели свое - всегдашнее.
В первую ночь Ханики случился тот самый день невезения, когда Дарий, встав с неверной ноги, проворонил почтальона и почту; даже реклам не оказалось; не сложился день. Еще засветло спустившийся вниз Дарий Ильич вернулся в квартиру в полной ночной темноте. С горя по-настоящему выкурил, причем безо всякого удовольствия, свою дежурную сигарету с обкусанньм мунштуком. После еды никуда не пошел; немедленно забылся и задремал. Проснулся в два часа ночи; машинально нашарил в темноте брикет ТВ управления и включил. Убрал звук, чтобы не будить Анну. Мелькали немые кадры: опять и опять, накреняясь, падал с постамента Железный Феликс; литые чугунные Сталины, один большой в шинели до пят и два маленысих, уткнулись носами в глину на свалке металлолома. Потом эти же - Дзержинский и Сталин стояли на Тишинском рынке новой свободной России в ушанках с висящими тесемками, в дворницких фартуках поверх пальто, продавали огурцы по сто рублей. Люди в тяжелых, зимних одеяниях хмуро продвигались по пустым рыночным рядам, стекались на Манежную площадь, где (после смены сюжета хроники) оказывались вдруг в легких импортных курточках. Танки волнорезами торчали из человеческой массы. На одном из них стоял Ельцин, воздев к небесам руки наподобие римского папы.
По стенам комнаты Дария прыгали цветные блики от телеэкрана и еще от красных крутящихся фонарей. Машины Скорой Помощи и полиции за окном забирали очередного доходягу из дома престарелых напротив. После телевизионных реклам, в которых довольно противные девицы просили звонить им по коммерческим номерам '900' для бесстыдных откровений, опять появились российские сюжеты, в красивом обрамлении автоматчиков представляющие народных героев, одного за другим, включая музыканта Ростроповича.
– Жалко, - подумал Дарий, - что я убрал звук.
Было тихо. Ходики тикали в спальне жены, подчеркивая тишину. Дарий цепенел и забывался. Когда он выключал телевизор, по экранному полю медленно, ногами вперед, покачиваясь, плыл на спине Феликс Эдмундович, подвешенный на тросах.
Остаток ночи Дарий провел беспокойно; так и не удалось заснуть по-хорошему. Мучили видения; казалось, он все еще продолжает смотреть хронику, понимал, что надо бы выключить, но не мог сдвинуться с места. Бабы в толстых платках и телогрейках брели по черным, в пашню распаханным площадям Москвы, крестились и ковыряли палками - чего бы найти. Но ничего не было - ни огурцов, ни картофеля; одни черные вороны скакали следом. На фоне низкого белого неба шли отряды юных пионеров с черньми галстуками и бескровными лицами. Шли со свечами в руках, крестами и хоругвиями... Бил барабан.
Процессия
Холодными, непослушньми руками он сначала ощупал зеркало впереди и затем свою небритую щетину на подбородке - все было на месте. Он ясно видел отражение ванной, значит было зеркало и был он - наблюдатель. Не видел он только себя самого, своего лица будто он смотрел на ванную снаружи, через окно. Никакого окна, однако, в их ванном закутке окна не было. Дарий не успел испугаться до того нелепой показалась ему чертовщина; то есть он подумал на миг, что можно было бы струсить, если бы, скажем... Быстро он открыл кран и пригоршнями наплескал на себя холодную воду - нет, он не бредил. Он стал соображать - крикнуть ли, позвать Анну? Но тут же устыдился и заметил не без удовлетворения, что, вот, он нормально мыслит и может стыдиться, - чем не свидетельство того, что с ним все в порядке?
Однако мысль его ускорялась невольно в поисках объяснений; от давления звенело в ушах, Что все-таки происходит? Плохо видит? Что-то с глазами? Нет, он отчетливо видит свои руки и ноги в щлепанцах и, наискосок, розоватость своего носа.
– Все хорошо, только страха надо страшиться, - повторял себе Дарий американскую формулу. Выбегая назад в комнату, на ходу изобретая (верные на этот раз) шаги для распутывания происходящей с ним элементарной глупости; надеясь по ходу дела неожиданно зыркнуть, поймать свое лицо в стеклах двери, в окантованных эстампах, в зеркальной горке столовой. Так он дошел до дальней спальни и убедился, что жены нет дома.
– Bерно, поздно уже...в классах английского языка Аня... Давно уже... Бормоча так , машинально схватил зеркальце с туалетного столика, поднес к глазам - в оправе зияла чернота. Ни проблеска. Тьма тьмущая.
– Вот оно!
– кольнуло в мозгу.
– То самое, во что никогда не веришь. Вот, оказывается, как бывает. Где он теперь, здравый смысл ваш хваленый!
Тут же понял, что смотрит на черненый задник. Повернул рукоятку - в вогнутом зеркале сверкнул свет. Зеркало дрожало в руках; в нем дрожал кусок карниза и портьера. Сверкая, дрожало окно и расползались муары зеркального увеличения. Угол комнаты. Пустота. Ничего больше.
Наспех одевшись, только минимум для приличия, Дарий выбежал из квартиры, еще не зная, куда именно. Ему хотелось одного - бежать, обгоняя свой пульс. У почтовых ящиков, внизу, мелкая девчонка-подменщица как раз сортировала письма, не обращая, как водится, на него никакого внимания. Тут же находились жильцы, брали почту, шли мимо него к лифту. Их Дарий никогда особенно не привлекал - это было в порядке вещей. Вполне возможно, они спокойны и безразличны, потому что с Дарием все в порядке? Или, все же, его просто не видят? Могло быть и так и эдак.
Выскочив из подъезда, Дарий достиг чахлого садика за углом их жилого комплекса, откуда слышался жестяной грохот и крики. Дети облепили сварную желтую эстакаду, карабкались по ее сплетениям, с визгом скользили по желобу.
– Гуд-монин-чилдрен!
– от волнения срываясь на фальцет, крикнул им Дарий. Два мальчика, что находились непосредственно перед ним, легко обежали его и, подпрыгнув, повисли на перекладинах.
В углу садика, где стояли пустые качели, спиной к Дарию медленно пятился Сеймур, местный бездомный. Он был закутан в стеганое женское пальто с красным капюшоном и красным поясом. Седые патлы выбивались из-под разноцветных лыжных шапочек, одетых одна на другую. В руках, наперевес, Сеймур держал нечто похожее на миноискатель с проводом, тянувшимся вверх, под шапочки. Дарий бросился к нему и, крепко схватив за плечи, обернул лицом на себя - будь что будет! Ничего особенного не было: Сеймур посмотрел на Дария, хмыкнул и протянул руку в дырявой перчатке с гольми, сизыми от мороза пальцами; медленно разжал - на ладони лежали три почерневших монетки, женская сережка и крышка от пивной бутылки.
– Не надо меня бить. Берите!