Выпашь
Шрифт:
— Заставить освободить Россию, — внушительно и твердо сказал Долле и стал выходить из остановившейся перед темным особняком машины. Лакей, должно быть, ожидавший хозяина, открыл высокую дверь.
ХLI
— Так как ты стеснен временем, — сказал Долле, указывая Петрику, чтобы он шел вперед, — идем прямо в столовую.
Столовая помещалась в нижнем этаже. Дом был старой постройки с толстыми, каменными стенами. Громадные окна были в цветных стеклах и пропускали мало света.
Петрик увидал большой стол, человек
В мутных серо-розовых тонах был на том гобелене изображен кудрявый лес, какой-то замок в отдалении, каменный мост горбом, и всадник с крутым охотничьим рогом на сытой серой лошади, окруженный английскими борзыми. Вокруг гобелена были развешаны фарфоровые и золотые блюда. Громадные, резные, черного дуба буфеты, высокий, точно орган, по одну стену и низкий, заставленный хрусталем, по другую придавали столовой величественный вид какого-то замка или дворца. В Мариенбургском полку, в их полковом собрании было роскошно, здесь было еще роскошнее.
Долле, казалось, любовался удивлением Петрика.
— Гобелен настоящий, — сказал он, — ХVII века, по картонам Удри… Зубровки, или очищенной?
— Я, знаешь… водки?.. Она от "них".
— Пей не смущаясь, она изготовлена в Париже. Ты этим «их» торговлю не поддержишь. Твое здоровье.
— Твое…
— Какое же дело заставило милого моего Атоса вспомнить, что у него есть верный Арамис?
Петрик молча достал из бокового кармана своего верхового костюма желтые листки, переданные ему вчера Ферфаксовым, и протянул их Долле.
— Ты ешь блины… Я блинов не ем. Я буду читать.
Петрик насыщался. Давно, давно он так не едал. Ну, и вино было великолепное!..
Долле вернул Петрику обратно его листки. Петрик вопросительно посмотрел на Долле.
— Конечно, чушь, чепуха, ерунда…Один из безчисленных эмигрантских проектов спасти Россию, не соображенный ни с чем. Безсмысленные офицерские мечтания о красивом парадном солдатском строе, о команде «смирно» и о молчаливо повинующемся полке. Где он эти двести тысяч солдат-то наберет? Мундирчик и лошадка. Век не тот… Но… Как странно, что мы именно сегодня встретились с тобою… Пей, милый, вино. Оно не вредное… И бери больше фазана… Что же ты ножку-то взял… Бери белого мяса!.. Как в самом деле странно… — и точно про себя, повторяя вдруг пришедшую ему мысль, Долле тихо пробормотал: — острова Галапагос… Острова Галапагос… Почему в самом деле и не острова Галапагос?
Лакей, беззвучно ходя вокруг стола, наливал в хрустальные бокалы шампанское.
— Ну, а как ты сам… Имеешь какие-нибудь сведения о Алечке?
— Никаких, — глухо сказал Петрик. — А вот какая со мной действительно странная история происходит.
И Петрик, как "на духу", как он и привык все и всегда рассказывать Долле, рассказал про англичаночку, странно, до невероятного напоминающую ему Алечку в дни ее девичества, носящую имя
— "педант, педант"…
— Ты понимаешь, Ричард, что все это совершенно невозможно. Я отлично сознаю, что моя Настенька погибла давно… Да если бы она и не погибла, то не могла же она так-таки взять да и обратиться в англичанку и начать ездить со мною в Булонском лесу в Париже? Слишком чудесно и слишком романтично.
— И тем не менее это тебя мучает?
— Мучает?… нет. Но заинтриговало. Да я это уже из головы выбросил… И рассказал-то тебе потому, что к слову пришлось.
— Так ведь, если есть что-либо непонятное, самое лучшее подойти вплотную к этому непонятному и разъяснить его себе.
— Я понимаю… Это и по-кавалерийски… Прежде всего разведка… Но, ты понимаешь… В этом костюме, в моем положении наездника…
— Тебя просто не примут. Вот видишь, почему и я таким снобом и аристократом стал… Мой смокинг и тебе послужит.
— Да как?… я и по-английски только свои слова профессиональные знаю…
— Ты ее адрес знаешь?
— Нет.
— Ну, да это не важно. Найдем, или в Воttin или в посольстве справлюсь.
— Что ты хочешь делать?
— Да просто… Съезжу к ней. Ingeniеur Dоllеt, да еще с «t» на конце. Примут — и все узнаю, что, кто, откуда эта барышня.
— Ты допускаешь мысль? Но это никак невозможно.
— Милый Петрик, мы живем в такие времена, когда возможно все. Когда Господь открыто, полными пригоршнями сыплет на землю чудеса, и только люди за своим наглым и неприкровенным служением Золотому Тельцу не видят и не хотят видеть этих чудес… Не будем подражать им, и будем верить в возможность всякого чуда…
Даже в возможность чуда воскресения нашей несчастной Родины. Ты сейчас едешь в манеж. К шести часам приезжай ко мне обедать — и я тебе сдам полный отчет обо всем, что я найду в доме мисс Анастасии Герберт…
ХLII
Ровно в шесть часов вечера Петрик дернул за согнутый язык, торчавший из бронзовой пасти льва, прикрепленной с правой стороны входной двери дома Долле.
Ему открыл лакей в ливрее. Он провел Петрика по полутемной лестнице, затянутой мягким ковром, мимо каких-то рыцарских лат на подставках, во второй этаж и впустил через высокие двери в большой зал. В нем мутно горела одна лампочка от люстры. Петрик успел только рассмотреть какие-то золоченые кресла, картины, или портреты по стенам и мягкий ковер во весь пол, как сейчас же откуда-то из внутренних комнат к нему торопливыми шагами вышел Долле.
Он подошел к Петрику, крепко сжал его руку и сказал:
— Ну да, милый Петрик, ты не ошибся. Твое сердце тебя не обмануло… Однако, какая тут тьма. Никак не могу приучить, что когда кто-нибудь приходит, надо прежде всего зажечь всю люстру. — Долле повернул штепсель и осветил гостиную. — Да… эта англичанка — твоя дочь… Анастасия Петровна…
— Но… как ты узнал?..
Петрик устало, в изнеможении, опустился в кресло.
— Она сама это знает?
— И да, и нет.
— Она знает… или догадывается, что наездник, который ездит с ней?..