Выпашь
Шрифт:
В игорной комнате поднялся страшный шум. Все, по выходе Петрика, заговорили сразу.
— Этот офицеришка, однако, здорово задается.
— Как он смеет! Я от него удовлетворения потребую… Этакий нах-хал!..
Позвольте, господа, зачем вы берете деньги?… Маль-чиш-ш-ка! — кричал Замятин.
Только его деньги и оставались на столе.
— Э, Борис Николаевич — полно, милый, — говорил Барышев. — Не надо было приглашать его. Сыграли вничью… Только время золотое потеряли.
— Как он от таких денег-то отказался — шипел старый инженер. — Нищий!.. Хар-рактер…
— Почти пятьдесят тысяч
У осы на задних лапках горели щеки.
— Это я понимаю! — сказала она и хлопнула в ладоши.
Замятин злобно скосил на нее круглые глаза.
— Таким рожи надо бить, — мрачно сказал он и, не считая, ссыпал деньги в кожаный мешок, висевший на спинке его стула.
— Ну, рожи-то вы ему, однако, никогда не побьете, — холодно и строго сказал Старый Ржонд.
— Почему вы так думаете? — огрызнулся Замятин.
— Да потому, милый мой, что у него рожи нет. И прошу вас взять ваши слова обратно.
— Это почему?
Старый инженер взял за локоть Старого Ржонда и повел его в сторону.
— Оставьте хоть вы его, — прошипел он, — не видите: кипятится, а у самого на лице написано — "держите меня, а то я ему рожу набью". А вы вместо того, чтобы держать-то, еще масла в огонь подливаете.
— Но согласитесь… Такие выражения… И про офицера притом…
— Да ведь, Максим Станиславович, и офицер-то не очень ловко поступил. Носики-то нам всем как утер… Достоевщина какая-то! Чисто — скверный анекдот. Мы с вами потом это дело разберем… Все-таки какой-то суд чести быть должен. Борису Николаевичу и точно неудобно это так оставить. В его доме… И потом — наши сплетни знаете. Тем, — он кивнул в сторону Барышева и Канторовича — тем ничего…
Пожалуй, еще и рады поди, ну а ему… Вроде, как пощечина… Да вот идет наш генерал… Верно, ему кто-нибудь доложил. Послушаем его резолюцию.
ХХIХ
И точно, на пороге игорной, дымной комнаты с тускло горящими желтым пламенем свечами появился генерал Заборов. Он входил какими-то жесткими, четкими шагами.
На красном лице его пунцовой пуговкой горел нос. Крашеные усы были распушены и он то и дело ерошил их пальцами.
— Господа, — очень торжественно, тоном, не допускающим возражения, голосом хозяина сказал он. — Попрошу всех в гостиную.
Генерал круто повернулся и вышел на середину гостиной. За ним, толпясь в дверях, последовали игроки. Генерал и сзади него Ананьев стояли посередине. В гостиной ярко горели лампы. Портьеры не были задернуты. Окна были раскрыты и свежее утро вставало за ними. Косые лучи солнца освещали дома на той стороне улицы. Из комнаты казались они бледными и печальными. Улица была совершенно пуста и точно грусть смерти и сна лежала на ее пыльной мостовой.
В гостиной раскрытый рояль, гости, в ожидании чего-то стоявшие вдоль стен, представляли странное зрелище. На диване сидели Валентина Петровна с доктором Березовым, в креслах Матильда Германовна и рядом с нею сел старый инженер.
Матильда Германовна что-то возбужденно шептала инженеру.
Заборов обвел всех строгими глазами из-под насупленных бровей и грозно скомандовал: — Попрошу встать!..
Дамы вопросительно смотрели
Дамы поднялись. Валентина Петровна оперлась рукою о хвост рояля. Она уже слышала, что ее Петрик что-то натворил, и теперь страх обуял ее. У нее подкашивались ноги.
Сказывалась и усталость без сна проведенной, скучной ночи.
— Минуту молчания! — сказал генерал и стал дрожащими руками надевать на нос пенснэ. — Давайте, — громким шепотом сказал он, оборачиваясь к адъютанту. Тот подал ему небольшую бумагу телеграфного бланка.
Генерал нагнулся, выпрямился, отставил бланк от себя и в торжественной, вдруг наступившей, тишине провозгласил:
— Господа!.. Получена телеграмма. Германия объявила войну России… Объявлена мобилизация…
Несколько секунд было полное молчание. С улицы прилетел легкий, влажный ветерок.
Кто-то, — Валентине Петровне показалось, что это была оса на задних лапках, негромко и несмело сказал:
— Гимн!..
И сейчас — Барышев, доктор, Канторович и Старый Ржонд подхватили: — Гимн!.. гимн!..
Генерал передал телеграмму адъютанту, движением головы сбросил пенснэ — оно, раскрытое, упало ему на живот и повисло на черном шнурочке и, сложив руку кренделем, подошел, шаркая ногами, к Валентине Петровне. Ей хотелось сказать — и эти слова уже были у ней на устах: "да я не умею"… Но вдруг точно какой-то ток прошел по ней. Она еще не поняла, что такое произошло. Что такое война? В этот миг она ощутила лишь величие исторической минуты, которую одинаково переживали все. Она села на табурет, подняла, как бы дирижируя хором, руки над клавишами и ударила по ним. И сейчас же согласно и стройно, — очень помогал ведший хор батюшка, — все запели под ее игру.
Звуки росли и ширились. Они, прекрасные и величественные, будили улицу.
— Царствуй на славу нам,
Царствуй на страх врагам!
Ца-арь православный.
Бо-оже Царя храни…
И только стали замолкать отзвуки последних аккордов, как, по непостижимо каким образом понятому Валентиной Петровной общему желанию, она снова взяла первые ноты.
Кто-то — ей показалось — Петрик, закрыл электричество. Комнаты наполнились мягким утренним светом. В окна глядело ясное, чистое без единого облачка небо. В двери кабинета был виден дымный сумрак и тускло горящие, оплывающие свечи. Там было ужасное прошлое — то, что там «натворил» Петрик — здесь было что-то умилительно прекрасное, что так верно и хорошо выражалось и этой музыкой и этими прекрасными словами: — Боже, Царя храни!..
И едва кончили, Барышев подошел к генералу с кипой денег.
— На Красный Крест, ваше превосходительство, — сказал он, отдуваясь и отирая выступивший на лбу пот.
Кто-то крикнул: — Шапку!.. дайте шапку!..
Ананьев побежал в прихожую, звеня шпорами и концами аксельбантов, и принес генералу его фуражку. Деньги посыпались в нее. Замятин положил несколько тысячных билетов, Канторович ссыпал кучку золота. Фуражка раздулась и была верхом наполнена.
— Ну вот, — громко сказал Старый Ржонд, обращаясь к старому инженеру, — слава Богу… Что называется: — инцидент исчерпан.