Высшая ценность
Шрифт:
Все-таки прятаться в старом городе и скрываться в населенных районах — две большие разницы. За периметром я бы вряд ли рискнул высунуться из своей норы в такое время, прекрасно зная, что любая нечисть лучше всего чувствует себя именно ночью. Ну а если бы жизнь все же заставила пойти на такое, я шел бы исключительно по самым широким проспектам, огибая десятой дорогой всякие там подозрительные переулки и дворики. И шарахался при этом от каждой подозрительной тени.
Здесь же, среди освещенных неровным
Я шел исключительно по дворам, перебираясь от дома к дому и стараясь без крайней нужды не выходить на ярко освещенные улицы и центральные проспекты. Я шел мимо темных провалов подъездов, мимо окон, большая часть которых была темна, как сама ночь, мимо занимающихся своими подчас не совсем законными делами развеселых компаний и редких одиночек, которые вряд ли даже замечали проскользнувшую мимо тень.
Я был незаметен. Я был осторожен… И все равно ближе к центру города я попал в засаду…
Когда я краем глаза уловил мимолетное движение в узком переулке, признаю, сердце мое едва не провалилось в пятки. И вполне обоснованно: любой вампир, любой оборотень и даже любой мертвяк из тех, что посвежее, незамеченными подобравшись ко мне столь близко, имели бы по-настоящему реальные шансы использовать мою персону в качестве позднего ужина или раннего завтрака — по желанию. А если уж он тем паче не один…
К счастью, я был не в старом городе. Встретить на здешних улицах мертвяка или вампира, несмотря на вызывавшую ярое недовольство городских властей расхлябанность охраняющих периметр армейцев, все же крайне маловероятно. И потому, скорее всего, там меня ждали обычные люди. Живые и дышащие.
Это действительно оказались люди. Трое. Молодые, подтянутые, небедно выглядящие и в дополнительном заработке вряд ли нуждавшиеся. Непонятно было, что толкнуло их на грабеж… А то, что это был именно грабеж, я не сомневался — поблескивающий в отраженном свете притаившегося за углом фонаря нож-бабочка в руке одного из ночных гуляк другого истолкования ситуации не оставлял.
Они разошлись, охватывая меня полукольцом. И тот, что был с ножом, вышел вперед, явно собираясь вякнуть что-то оскорбительное… Вот только он не издал не звука. Не решился.
Вороненый ствол пистолета, смотрящий между глаз, не способствует излишнему красноречию.
На пистолет я рассчитывал исключительно как на психологический фактор, ибо стрелять не собирался ни в коем разе. Не только потому, что в обойме у меня были исключительно серебряные пули, тратить которые на этих оболтусов было, по меньшей мере, глупо. Выстрел — это неизбежный шум, на который не замедлит явиться ночной патруль. А именно этого я хотел бы избежать всеми средствами.
Так что стрелять я бы все равно не стал.
Но они-то этого не знали…
А даже если бы и знали, у меня оставалось еще одно надежное и
Меч — исключительная привилегия чистильщиков. Их, можно сказать, кастовое оружие. Увидь эти трое меч в моих руках — могли бы и догадаться. И науськать на меня патруль, который в обмен на шанс поймать преступника номер один наверняка великодушно простил бы этой троице мелкие шалости в виде ночных грабежей.
Впрочем, то, что я меч не достал, еще не означает, что они не догадались, кто перед ними стоит…
Держа на мушке неподвижно застывшего главаря этой маленькой банды, я не знал, что делать.
Я мог отпустить их. Мог… Но это было рискованно.
Я мог убить их. Это я тоже мог. Вытащить меч, и тихо, без лишнего шума в течение трех-четырех секунд порубить их на фарш… Но и этот вариант мне не нравился.
Если я так сделаю, завтра поутру в этом переулке найдут три изрубленных трупа. Причем характер оставшихся на них ран будет неизменно указывать на холодное колюще-режущее орудие с длинным лезвием. А мечи есть только у чистильщиков.
Можно строить предположения, как поступят в этой ситуации армия и церковь и что скажет само Управление, но провоцировать власти на еще одну массовую облаву (которая, может быть, прижмет меня, а может, и нет) я не хотел. И оставлять столь заметные следы не хотелось тоже.
Отделаться от этой так не вовремя подвернувшейся под руку троицы можно было и вообще без помощи оружия. Я, конечно, не был специалистом по смертоубойному рукоприкладству. Но эти-то трое выглядели еще более не специалистами. Так что шансы были…
Но я не хотел делать и этого. Я не хотел воевать с людьми. Я не умел воевать с людьми… То есть, конечно, убить человека даже проще, чем того же мертвяка. Но… Но они были ЛЮДЬМИ.
Люди не должны воевать с людьми. Это единственное правило, которое человечество вынесло из горнила хаоса, опутавшего весь мир после Дня Гнева.
Вот уже почти тридцать лет на земле не было ни одной войны. Ни одной. Убийства были, казни, расстрелы, в том числе и массовые. Но войн не было.
Я не мог нарушить это правило.
Конечно, можно было рассматривать смерть этих парней и как обычное убийство. И, черт побери, большая часть человечества рассматривала бы ее именно так. Но для меня это была война, та самая война, которую я безмолвно объявил, нечисти, приняв после окончания учебки врученный мне на торжественном построении меч. И сейчас, несмотря на то, что весь город считал меня самое меньшее предавшимся тьме еретиком, я все еще был на войне.
Они мешали мне, но они не были врагами. Я не мог убить их. И потому просто стоял, направив пистолет в лицо незадачливому грабителю, и думал: как же мне не повезло…