Высшая мера
Шрифт:
— Что ты! — воскликнул он. — Через месяц после нашего переезда знал: кончится этим.
— Именно через месяц?
— Таинственный доброхот сунул мне в стол записку, отпечатанную на машинке.
Он умолк, я подтолкнула:
— Что в записке?
— Цена бумаге, которую дал Рыжов для обмена.
— Была цена? — удивилась я.
— Еще какая! — усмехнулся Саша и, помолчав, поколебавшись, назвал ее. — Постель.
Я рухнула головой на стол, зарыдала в отчаянии: не может быть, не может быть! Представила
— Какой негодяй!
— Негодяем оказался я. Показал записку Рыжову, он перепугался, трясся весь, боялся, пойду в дирекцию, партком, умолял, валил все на Ирину. Тогда я показал записку ей. И знаешь, она сказала, что сделала это ради меня, а я неблагодарная скотина. Негодяй. Ушел из института, ты знаешь.
В моей судьбе хватало катастроф — они корежили душу, жгли и ломали, и всегда я, как и те, кого я знала и кому тоже досталось от жизни, старалась выбраться к добру, к спокойствию, к радости, — это было естественно, единственно возможно и справедливо. Даже в страшном бреду не могло пригрезиться такое: ради пользы — самой развязать катастрофу, очертя голову кинуться в омут. Нет, невозможно представить себе, невозможно!
И Саша! Жить с человеком, который изменил, чтобы только въехать в Москву: нечто чудовищное, не поддающееся нормальному рассудку.
— Как ты мог? — опять прошептала я, ни к кому не обращаясь.
— Простил, — проговорил сын. — Любил, вот и простил, но напрасно, любовь ничего не спасла. Сама выгорела.
— И ты ушел?
— Нет, — проговорил он слишком медленно и как-то искренне, — мы разошлись.
— Ушла она?
— Мы разошлись в разные стороны.
— Что это значит? — у меня не хватило ни ума, ни сил разобраться в словесных фокусах.
Мой сын мужественно спрятал свой взгляд под стол и произнес приговор:
— Она ушла к другому мужчине, я ушел к другой женщине одновременно, вот и все.
Вот и все!
Забыться бы, оглохнуть, умереть! Вот и все… Я думала, могла предположить, что невестка способна на такое, но вот, оказалось, и сын. Хотя?.. Он ведь не ушел сразу, не поступил, как водится, если мужчина оскорблен, а терпел, может, выжидал, почти совсем как Ирина.
— У нее будет ребенок, — добавил лишь Саша. — Вышла замуж за дипломата.
— А ты? — с трудом проговорил я.
— Я? — Он рассмеялся, будто от души отлегло. — Бери выше! Доктор наук, лауреат…
— Депутат? — прошептала я.
— Пока не депутат, — ничего не понял он. — Но чем черт не шутит!
— Вы рехнулись, сошли с ума. И ты, Саша…
Он опустил голову, кажется, обиделся.
— Тебе трудно, понимаю, такие новости. Но я, кажется, впервые счастлив. Меня любят. Я люблю тоже, но любят и меня, понимаешь?
Он
— А Ирина?
— Родит ребенка и поедет в Испанию.
Я-то спрашивала про любовь.
— С кем же Игорь?
Саша потупился, сцепил замком пальцы, напрягся.
— Видишь ли, ма, — произнес он довольно жестко для такого безвольного характера, — сын отказался ехать с кем-либо из нас. И мы согласились.
— Как отказался? — удивилась я. — Он еще мальчик, у него и прав-то нет никаких, разве мыслимо оставлять его без родителей!
— Мыслимо, мама, мыслимо. Через год он окончит школу, поступит в институт, взрослый человек. Что касается меня, то у Эльги, это моя жена, двое детей, она вдова, а Иринин дипломат хочет за границу, ему не до Игоря.
— Отдайте внука мне! — крикнула я. Но сын покачал головой…
— Он и тебе не нужен, у тебя Аля. И вообще…
— Что вообще? — возмутилась я, теряя самообладание.
— Однокомнатная квартира остается за ним, мы не бросим его, в самом-то деле, окончит институт, женится. Он ни в чем не получит отказа, поверь мне, Эльга — добрая баба, за этим не станет, не волнуйся.
— А совесть, сынок? — спросила я. — За ней не станет?
— Он не нуждается в нас, взрослый парень, — отвернулся сын.
— Напрасно так говоришь, — ответила я, — в родителях нуждаюсь даже я, старуха.
— Ну чего ты хочешь? — сказал Саша. — Игорь отказался ехать. И со мной и с Ириной.
— Скажи напоследок, — попросила я, измученная этим невероятным разговором. — Только, пожалуйста, честно: чья это идея — твоя, Ирины?
Он мотнул головой:
— Игоря!
Сильные валят на слабых. Взрослые — на детей.
Кто как, а я в серьезных разговорах теряюсь, выясняю не все и потом мучаюсь неразрешенными вопросами, страдаю бессонницей. Но объяснение с сыном, — разговор, даже самый серьезный, куда большее — суд, приговор, истязание, пытка. Я плохо соображала, не все могла понять, многие его слова пропускала, впадая в глухоту, онемение, транс, потом спохватывалась, но поздно, что-то было пропущено из сбивчивых рассуждений Саши.
Когда он выходил из дома, чтобы отправиться в аэропорт, я пожелала ему по привычке: «Будь счастлив!» — но тут же укорила себя в неискренности — теперь я не верила в его счастье. Хуже: он стал мне чужим.
Я стыдила себя, принуждала думать и чувствовать по-иному, как прежде, но не могла, нет, не могла: сын отдалился от меня, и чем больше я думала о нем, тем быстрее он удалялся.
Где ночевало твое достоинство столько долгих и лживых лет, запоздало спрашивала я его и сама себе отвечала: значит, не было достоинства, ведь любовь без достоинства унизительна, а значит, немыслима.