Выстрел в прошлое

Александрова Наталья Николаевна

Сейчас Анна вспомнила всю муку, все унижение того лета, и ее захлестнула горячая волна ненависти. Она смотрела на его капризное старческое лицо, на его морщинистые руки в пигментных пятнах, и чувствовала, что ее ненависть убьет или ее, или его. Пусть уж лучше его.

Она стала действовать так, как будто уже не один раз репетировала. Выйдя в соседнюю комнату, она нашла пустой флакон из-под противоастматического аэрозоля и поставила его на тумбочку, возле инвалидного кресла.

— На, вот твое лекарство.

Потом она прошла на кухню, достала из холодильника кусок рыбы, вышла на улицу, убедилась, что ее никто не видит, и подошла к границе с соседским участком.

Соседский кот Черномырка (в последнее время установилась

традиция рыжих котов называть Чубайсами, а черных — Черномырдиными), — соседский кот Черномырка безмятежно дремал на крылечке. Запах рыбы достиг его ноздрей, Черномырка сначала повел левым ухом, потом открыл правый глаз. Ему не приснилось — рыба имела место. Он мгновенно стряхнул с себя остатки сна и побежал на запах. Рыбой пахло от соседей. К соседям его никогда не пускали, гоняли неимоверно — у соседа начинался кашель от его, Черномыркиной, шерсти, но теперь соседка явно не возражала против его посещения. Так уж устроена жизнь, день на день не приходится, главное — не упустить свой шанс. И Черномырка его не упустил. Он, как зачарованный, шел на запах рыбы. Запах привел его в соседский дом. Дверь за ним закрылась, но это не играло никакой роли: Черномырка дорвался до вожделенного минтая и стал пожирать его, урча и чавкая.

— Анечка! — испуганно закричал старый человек в инвалидном кресле. — Анечка! Здесь кошка! Анечка, прогони же ее! Ты же знаешь, у меня приступы от их шерсти!

Никто не отозвался на его крик. Анна собрала сумки и отправилась на рынок. Окна в доме были плотно закрыты — старый человек в инвалидном кресле боялся сквозняков. Соседский кот Черномырка расправлялся с минтаем. Старику стало страшно, так страшно, как никогда в жизни. Его дыхание участилось, стало неглубоким и свистящим. Воздуха не хватало. Он схватил флакон аэрозоля, нажал стерженек — флакон был пуст. Он подкатил свое кресло к дверям, чтобы поискать новый флакон или выехать на улицу, где не было этого ужасного убийственного кошачьего запаха, но дверь была заперта снаружи. Он все понял.

— Аня, — просипел он слабеющим голосом, — Аня, стерва старая, убить меня хочешь?

Лицо его синело, воздух со свистом вырывался из измученных легких. В глазах темнело. В эти свои последние минуты он снова вспомнил то лето — жаркое, пьянящее. Пахнущее сиренью и молодостью… Он был красив и молод, женщины были от него без ума. И она, та девчонка, бросала на него такие взгляды… Сколько ей было лет? Неужели это важно? За близость с ней не жалко было отдать жизнь. И он ее отдал. Он расплачивался за то лето годами болезней, годами унизительной зависимости от старухи-жены.., которая теперь.., которая теперь решила его убить… Но то лето у него не отнять…

Когда Анна Ивановна вернулась с рынка, открыла двери и вошла в комнату своего мужа, он сидел в инвалидном кресле, уставившись в окно широко раскрытыми мертвыми глазами, и на его синих от удушья губах застыла гримаса.

На коленях мертвого старика, уютно свернувшись комочком, спал счастливый соседский кот, переваривая внезапно перепавшего ему минтая. Черномырка был очень удивлен и глубоко обижен, когда хозяйка, совсем недавно подманившая его рыбой, сейчас выгнала его веником. В целом, конечно, это укладывалось в его жизненную концепцию — день на день не приходится, и даже час на час: то минтай, то веник. Главное, не упустить свой шанс, своего минтая.

Анна Ивановна ликвидировала следы Черномыркиного посещения, достала из буфета — уже второй раз за сегодняшний день — бутылку водки, налила полную стопку, выпила ее, не закусывая, и заплакала о своей загубленной жизни.

Вызванный ею чуть позже старичок доктор Сергей Викентьевич не стал даже подходить к покойному, взглянул на него с порога и сел в соседней комнате писать свидетельство о смерти.

* * *

Пришлось еще заходить к тете Варе за вещами, та усадила их обедать, на пятичасовой поезд они не успели, а уехали

только на 18.50. В вагоне они почти не разговаривали, Надежда нервничала, что вернется поздно и муж будет ее ругать и воспитывать. Придется оправдываться, а поскольку рассказать все как есть она не может, то нужно будет врать и изворачиваться. Сан Саныч человек очень проницательный и видит ее насквозь, поэтому врать ему Надежда не хотела, но и правду сказать боялась. Во-первых, он не поверит, скажет, что Надежда все сочиняет, а во-вторых, если и поверит, то испугается за нее и страшно рассердится. Мучаясь этой неразрешимой проблемой, Надежда незаметно не то чтобы задремала, а впала в какое-то странное состояние. От внешних раздражителей она отключилась, но голова ее продолжала соображать.

Новицкая… Эля Новицкая и Натэлла Новицкая. Не настолько уж часто встречается эта фамилия, чтобы не заподозрить совпадения. Из шестерых двое убиты, двое — они с Верой — все друг про друга знают. Остались Эля и Натэлла. Эля умерла два года назад — отчего? От болезни, сказала ее дочь. Ясно, что не от старости, Эле было немногим более за пятьдесят, еще бы жить да жить. И вообще, кто она была, эта Эля? Где работала, чем занималась? Еще тогда, в роддоме, Надежда, да и остальные чувствовали, что есть в Эле какая-то тайна, что-то такое, чего никто про нее не знал.

Светлана, Элина дочка, сказала, что после смерти матери живет одна. А ведь у Эли был муж. Значит, или он умер раньше Эли, или они развелись. А если они развелись, то не может ли так быть, что Натэлла — его вторая жена?

— Вот это номер! — проговорила Надежда вслух.

— Что? — Вера тоже очнулась от своих мыслей.

— Ты что, Вера, такая бледная?

— Не знаю, сердце что-то щемит, как они там, может, Мак сидит некормленый и негуляный?

Вера не рассказала Надежде подробно, какой безобразный скандал произошел у них с мужем накануне ее отъезда, ей было стыдно.

Она вела себе не лучшим образом, в первый раз в жизни вышла из себя. Конечно, после всех последних событий нервы у нее никуда не годятся, но все же, не следовало так распускаться.

Вера внезапно вспомнила ужасный вид мужа, его несчастные больные глаза, и ей стало совсем неспокойно. Зашла ли Ирина вчера вечером их проведать, как обещала?

Надежда укуталась шарфом, подняла воротник и опять ушла в раздумья.

Если пойти завтра к Натэлле, то что она ей скажет? Ах, простите, кто-то захотел нас всех убить, вы остались последняя, так не вы ли, уважаемая, тут руку приложили? А ведь еще надо как-то договориться по телефону о встрече, заинтересовать Натэллу. Не станет она перед незнакомым человеком раскрывать свое прошлое. Но Надежда была твердо уверена, что начало всего было там, в прошлом. Что все-таки Софа хотела сказать, когда посылала Надежде открытку с адресом Эли? Что Эля — ключ ко всему? Но Эли нет в живых. Опять вернулись к тому, с чего начали.

Попробуем по-другому. Если допустить, что между Элей и Натэллой есть связь, что муж, Новицкий, был у них, так сказать, общий. Что его жены встречались раньше, он мог и не знать, да и Натэлла тоже. Сказать об этом Натэлле, она спросит, а какое вам дело?

Что же это, что Надежда все время упускает? И тогда, двадцать шесть лет назад, что там случилось, какое событие? Эля страдала, переживала за жизнь своего ребенка, для нее смерть дочери была бы концом всего. Наверняка муж хотел ребенка и ушел бы от нее, если бы дочь умерла. Хотя не факт, но Эле, возможно, так казалось. А тут хорошенькая здоровенькая девочка лежит себе и никому не нужна. Все хотят от нее избавиться, всем она мешает. Эта мысль давно уже стучала Надежде в голову, этим можно было бы все объяснить. Но ведь такого не может быть! Ведь дети — это не колода карт, которую можно перетасовать, как вздумается, лишнюю спрятать в рукав и вытянуть, когда понадобится козырь! И врач Алексей Иванович был очень порядочный человек, не мог он пойти на такое!