Вьюга
Шрифт:
— Ты возьми себя в руки — мужчина все-таки… Одумайся, рассуди спокойно — что ты трясешься, как в падучей? А насчет чести старый Горбуш не хуже тебя разбирается, можешь не сомневаться. Что хорошо, то хорошо, а что плохо, то он хорошим не назовет, хоть золотом его осыпь! И знай, Горбуш не будет спокойно смотреть, как обижают слабого, как задевают честь беззащитного! Мы могли бы не советоваться с тобой, а просто обратиться к властям. Но из уважения к тебе мы пригласили тебя на наш совет.
— Не нужно мне вашего уважения! И совет ваш мне
— Да, Пудак, трудно с тобой сговориться. То ли не понимаешь, где добро, где зло, то ли не хочешь понять…
— В вашем добре и зле я разбираться не желаю! Хоть ты и старый человек, а я тебе это прямо говорю!
— Не желаешь, не надо, значит, комсомольская свадьба будет без твоего участия, — Горбуш-ага снова взглянул на Акыма-ага. Председатель промолчал, только кашлянул и сел поудобней.
Пудак, побагровел.
— Я считаю… — начал было Хашим, но Пудак перебил его:
— Помолчи! Не дорос еще, чтоб тебя слушали! — Больше он ничего не сказал и сел, опустив голову.
Уговаривать его дальше смысла не было — всем стало ясно: Пудак не откажется от калыма. Горбуш-ага с грустью подумал, что никакого понятия о чести у этого человека нет, за хороший куш Пудак при всех своих понятиях пихнет родную дочь хоть собаке в пасть… Да, привыкли люди наживаться на продаже дочерей — веками так было принято, освящено законодательством — шариатом и неписаным законом-адатом; иному и впрямь нелегко отказаться от таких верных денег…
Калым. Многозначное это слово. Толстое, большое, много — вот его значения. Много денег, много скота, много добра… Калым — это богатство, а люди привыкли, что богатство — это сила. Пудак был слишком примитивен, чтоб понимать, что существует еще другая великая сила — сила справедливости, сила правды.
Всё, что говорил Горбуш-ага, лишь скользнуло по ушам Пудака, не запав в сознание; уши его, как плотным комком хлопка, заткнуты были словом «калым», пробить эту пробку Горбушу-ага было не под силу. И, поняв это, он повел разговор по-иному.
— Несколько дней назад ты пришел к Дурджахан и устроил скандал, набросился на женщину с кулаками. Чтоб этого не повторялось — ясно? Не смей даже близко подходить к ее двери!
— Пусть бросит возню с комсомольской свадьбой — и я не покажусь у ее кибитки!
— Свадьба ее дочери будет такой, какой она хочет! Ты не имеешь права встревать.
— Это почему же? Я что — не отец? Я не покупал дочери обновки?
— Покупал, чтоб теперь требовать калым?
— Я не про калым! Я — про дочь!
— Дочь твоя хочет комсомольскую свадьбу. Это ее право. Закон на ее стороне.
— Какой еще закон?!
— Девушка имеет право выйти за того, кто ей по душе.
— Нет! Моя дочь выйдет за того, кто мне по душе! Все девушки в селе выходят замуж как положено, а для моей особый закон придумали? Плевал я на этот закон!
— Ну что ж… Придется к тебе самому применить закон. Пожалеешь…
— А, вон ты что задумал?
— Садись, — мрачно сказал Горбуш-ага. — Кулаки здесь ни при чем. Речь идет о другом законе — девушек продавать запрещено. Ясно? Больше повторять не буду. И чтоб не подходил к кибитке Дурджахан. Пальцем ее тронешь — будешь иметь дело с властями! Понял? — Горбуш-ага внимательно поглядел в лицо Пудаку. Тот молчал, только желваки на скулах перекатывались. — Что молчишь? Понял, что я сказал?
— Советская власть меня не тронет. Советская власть — справедливая. Я своему ребенку…
— Ладно, об этом кончили! Не вздумай вмешиваться в свадьбу — пожалеешь, — старик помолчал, умеряя свой гнев, — он не любил говорить в запальчивости; потом обернулся к председателю: — Акым, а почему Пудак не работает в колхозе?
— Спроси его!
— Это дело председателя — спрашивать.
— Я с ним не раз толковал. Предупреждал его. Не знаю я, что с ним делать: арестовать не могу, выселить не имею права. Вот он и бездельничает… — председатель сделал мрачное лицо и отвернулся.
— Ничего… — медленно произнес Горбуш-ага. — Больше мы ему бездельничать не дадим. Мы его приведем в порядок. Отвечай, почему не работаешь?
— Потому что вы меня с должности скинули! Без всякой вины. Я всегда план перевыполнял, лучшая бригада была… А вы меня сняли. Несправедливо это.
— Значит, ты потому не работаешь, что с тобой поступили несправедливо? Слышишь, Акым?
— Слышу. Он и раньше жаловался, что обидели.
— Да, обидели! — выкрикнул Пудак. — Подумаешь, с женой разошелся! И не такие, как я, расходятся! Начальников небось за это с должностей не гонят!..
— Да… — задумчиво проговорил Горбуш-ага. — Значит, решил подражать начальству? Задумала ворона гусем пройтись, да хребет сломала. — Старик помолчал. — Выходит, не понял ты, почему тебя с бригадиров сняли? Планы ты выполнял, это верно, а вот молодежи в пример не годишься. Совесть человеческая, честь, про которую ты столько сегодня распинался, она важней всяких планов.
План в этом году не выполнили, на следующий нагоним, а совесть люди потеряют — дисциплина в колхозе развалится, этого ни за год, ни за десять лет не наверстать! Вот так. А из колхоза тебя никто не прогонял — работай.
— Кетменем в поле махать? И не надейтесь!
— Кетменем не кетменем, а бездельничать тебе больше не придется. Базаром не проживешь. Не будешь в колхозе работать — выселим!
— Я буду работать. Только не в колхозе.
— А где — в наркомате?
— Не ваше дело — где! В союз охотников вступлю! Осточертели вы мне все! Хочу, чтоб кругом меня одна степь была!
Горбуш-ага с сомнением посмотрел на Пудака. Но возражать не стал.
— Ладно. Отправляйся в пески, занимайся охотой, но здесь чтоб своих капканов не расставлял! К двери Дурджахан — ни ногой! Я все сказал. Ступай!