Выверить прицел

Саббато Хаим

Вместе мы участвовали в дискуссиях о Вере, Избавлении и Божественном провидении, которые велись на семинарах по вопросам науки и религии, вместе изучали трактат "Вечность Израиля" Маараля из Праги6, вместе час назад простились с его матерью в нашем квартале Бет-Мазмиль7, и она говорила нам: "Война, война, что вы об этом знаете? Я знаю, что такое война, - неизвестно, когда вернетесь, неизвестно, что будет"; говоря, она набивала жестяную коробку сухим печеньем и укладывала в другую коробку пироги с творогом, обернув их вощеной бумагой, чтобы сохранялись свежими. Я был знаком с ней давно.

Дов возражал ей: "Но мама! Мы не в Румынии, и это не мировая война, а короткая прогулка, мы вернемся через несколько дней". И шепотом мне: "Можно понять

ее, она беспокоится, у нее вся семья погибла в войну, она одна уцелела, да и мать ведь она, но ты-то знаешь: максимум, что нас ждет, - это небольшие ротные учения на Голанах, и домой. По радио передавали, что мы готовимся к контрнаступлению, что наши летчики уже бомбили плацдармы на канале. Я только надеюсь, что к тому времени, как мы доберемся до Голан, регулярные части еще не успеют закончить всю работу, а то нам вообще повоевать не придется". Его отец, который в это время читал псалмы из маленькой книжечки и прервался, поцеловал ее и поцеловал сына.

Вместе мы ушли на войну в ночь после Судного Дня, Дов и я, вместе шагали к пункту сбора резервистов и вместе попали к адмору в тот близкий к полуночи час, когда повстречали хасидов, благословлявших луну. Хасиды сказали нам, что их адмор - чудотворец и его благословение имеет большую силу. Подталкиваемые со всех сторон, мы приблизились, стараясь лучше расслышать его слова. Адмор взял мою руку в свои ладони и, сердечно поглаживая ее, взглянул на меня и произнес: "Падет на них ужас и страх, падет на них ужас и страх - на них, но не на вас".

Мы вышли. Сели в автобус, уверенные, что через несколько дней вернемся домой. Все те страшные дни стояло передо мной лицо адмора, и слова, сказанные им, звучали в моих ушах. Всякий раз, когда меня охватывал страх, я видел перед собой его, произносящего: "На них, но не на вас", - и успокаивался.

Пока не услышал о гибели Дова. С тех пор мне больше не грезился образ старца.

Прошло много дней. Весной в месяце ийар мы отмыли танки, сдали личное снаряжение, сняли солдатскую одежду и вернулись в йешиву. Все время намеревался я пойти к адмору, рассказать, что произошло с тех пор, как он меня благословил. Решил, что расскажу ему, как в понедельник утром подбивали наши танки в каменоломнях Нафаха, как горели они один за другим, как выскочил из танка "два-бет" покрытый копотью заряжающий, в шлеме, с объятой пламенем ногой, и стал кататься по земле. И как кричал Гиди, наш командир: "Наводчик, огонь!" Я отвечал: "Но у меня не пристреляно орудие!" А командир снова: "Наводчик, огонь! Огонь! Слышишь? Не важно куда, по нам стреляют... Танк подбит...

Выскакиваем!" Рони, водитель, крикнул: "Я не могу выбраться! Пушка закрывает люк!"

Я вернулся к танку, чтобы сдвинуть орудие, и мы вчетвером бежали под пулями по базальтовым террасам, и Эли стонал: "У меня больше нет сил бежать, я остаюсь здесь". Мы почти волокли его и вдруг увидели сирийских коммандос, выпрыгивающих из вертолета прямо напротив нас... И это, и еще многое расскажу я адмору, все, о чем думал и о чем молился, как звал на помощь и какие давал обеты.

И каждый раз, думая об этом, я говорил себе: "Когда я закончу свой рассказ, спросит меня адмор тихим голосом: "А товарищ твой, что был тогда с тобой в ту ночь..." И я опущу глаза и отвечу: "Дов погиб"". Какую боль я причиню старику! И я не пошел. Вернулся к занятиям. Спустя несколько лет не выдержал: поехал-таки в Байт ва-Ган, встретил амшиновских хасидов, спросил у них о ребе. И мне ответили: "Несколько часов назад переселился адмор в мир иной".

БЕТ

На что живому человеку жаловаться? Достаточно того, что он жив.

Я вздрогнул. Чья-то рука коснулась моего плеча.

– Солдат, приехали. Солдат, ты заснул? Слышишь меня, солдат? спрашивает водитель и слегка треплет меня по плечу.

– Да, слышу, слышу.

–  Наводчик, ты меня слышишь? Проверь связь в шлеме, наводчик!

–  Да, Гиди, слышу, наводчик слушает.

Сидя в мягком кресле наводчика, я вздремнул на

минуту, откинувшись на спинку. Двое безумных суток без сна, одна рука на щитке, другая на прицеле, глаз распух от ударов об окуляр, который безошибочно бил по глазу всякий раз, когда танк трясло на базальтовых террасах. Гиди, командир, кричит:

–  Наводчик, следи за линией хребта! Мы на войне, а не на учениях, ты слышишь меня, наводчик?

–  Да, командир, слышу. Куда? Куда целиться? Извини, водитель, я слышу, конечно же слышу.

Просто вздремнул немного.

Байт ва-Ган, говоришь? Конечно, я знаю. Я здесь вырос.

Я пробудился от сладкого сна на мягком вельветовом сиденье нового "вольво". Сколько уж времени я так не спал. Великолепный тремп8 от перекрестка Геа до перекрестка Байт ва-Ган, последнего перед домом. Взглянул на часы. Восемь вечера. Осталось еще шестнадцать часов отпуска - первого отпуска с Йом-Кипур. Не так уж плохо, в конце концов.

От Кфар-Халас, что в самом конце сирийского анклава, до Кунейтры - час. Ханан, мой новый, послевоенный ротный командир, довез меня на своем джипе прямо до центральной площади. После войны Ханану досталась особая рота в нашем полку. От заместителя командира полка он получил три танка. Один, сильно изувеченный в бою за каменоломню в Нафахе, со сбитой на сторону башней, и два танка на укороченных гусеницах, хромые. Они застряли на старом нефтепроводе: проблема с приводом. Еще один танк, бесхозный, без поворотного устройства башни, который стоял в полковой мастерской Мориса, Ханан забрал сам в дополнение к тем трем. Теперь у него было три с половиной танка. После войны - и это рота.

"Ханан! Набери себе экипажи из тех одиночек, что спаслись из подбитых танков, сколоти роту и будь ее командиром. Это то, что есть". Говорят, что именно так сказал ему командир полка. И добавил: "Мне нужна рота в боевой готовности напротив Тель-Антар. После этой войны никто не может позволить себе рисковать, кто знает, что будет. Я полагаюсь на тебя, Ханан".

В нашем батальоне пронесся слух: Ханан комплектует новую роту. Во время войны Ханан был командиром взвода. Теперь будет командиром роты. Собрались вокруг него осколки прежних экипажей. Кое-как сколотили несколько новых. Кто был танкистом - знает, что творится в сердце того, кто остался один. Он слоняется по батальону со шлемом в руке, без танка, без экипажа. Потому-то, прослышав, что Ханан комплектует роту, мы даже не стали выяснять, с кем попадем в экипаж и что за танк нам достанется, как это всегда делалось в обычные дни. Послевоенные эти дни обычными не были. Главное - не околачиваться больше в резерве, переходя с танка на танк или бегая по поручениям ротного старшины. Главное, что мы снова станем экипажем и у нас будет свой танк, со своим именем, которое мы выведем черной краской на белой джутовой ткани, прикрепив ее четырьмя веревками на заднем багажном отсеке. Наконец-то мы сможем снова передать по рации: "Прием! Слышу ясно. Прием!" "Да, 2-Бет слушает, слушает. Через две минуты прибудет командир и займется твоей проблемой. Конец приема".

У роты уже есть имя и есть командир, как в добрые старые времена перед войной. Возвращаемся к нормальной боеготовности. Рота неполная, рота израненная, со шрамами, но - рота. Ежедневный утренний профилактический техосмотр, потом устанавливаем внутриротную связь по рации. Как в любой другой роте. Как раньше. До войны.

Ханан собирал нас бережно, с большой любовью. Он знал, через что мы прошли, и понимал нас. Он тоже поднялся на Голаны на исходе Судного Дня, тоже попал в засаду у Нафаха и участвовал в прорыве на Хан-Арнабе. На редких теперь учениях Ханану не требовалось нам многое объяснять. Все командиры танков и каждый член экипажа знали, что им следует делать. Ни разу он не повысил на нас голос, лишь намекал или говорил тихо. Всегда ходил в рабочей одежде, вместе со всеми ухаживал за танками, смазывал, менял колеса. Как все, нес караульную службу. Иногда утром проходил по палаткам и будил нас легким прикосновением.