Выявить и задержать...
Шрифт:
«Выберемся ли?» — подумал Оса. Он резко повернул голову, вскрикнул:
— Стой, Мышков...
— Фу ты, черт...
Черная тень за стволами берез двинулась вниз, пряча что-то в карман. Вот она осветилась бледным светом, исходящим от звезд.
— А я думал, уж не агент ли какой здесь притаился. Еще бы немного...
Мышков смахнул с пня корье, сор, крякнув, уселся и потер впалые виски ладонями:
— Извелись вконец... Как-то надо кончать эту музыку. Вчера старика порол кнутом, — добавил он устало и разогнул спину, взглянул сбоку на Осу пристально
— За патронами и пироксилином. А еще на баяне захотелось поиграть.... Музыкант, ишь ты...
Оса подвигал пальцами. Дома в Красилове, на горке для посуды, стоит и теперь гармонь — пятнистые цветастые бока ее увидишь сразу, едва шагнешь через порог.
— У меня ведь, Мышков, тоже есть гармонь, — признался он, улыбнувшись вдруг с какой-то радостью. — Отец перед германской на ярмарке в Никульском купил. А играть так и не научился. Дружок все играл. Бывало, пойдем на вечорку, он идет, играет, а я рядом песни пою, под свою-то гармонь.
Мышкова точно развеселил рассказ о гармони, хохотнул, а заговорил угрюмо:
— Поиграть, значит, Симка захотел. — С усмешкой нехорошей уже: — Может, у него гнусность в башке.
Оса сразу вспомнил дурашливую улыбку Симки в подвале. «Поиграл он у Лизаветы или нет?» И чувство злорадства заставило его сказать:
— Ты же посылал Симку в усадьбу. Узнать, в здравии ли супруга твоя. А теперь вроде как не по нутру стал Симка.
Мышков исподлобья глянул на него и вытянул шею к реке: там что-то неслось, поплюхивая, то окунаясь в серебрящуюся воду, то всплывая.
— Утопленник, что ли? — спросил он негромко и присел на корточки, как тогда в лесу у сторожки. Того и гляди запрыгает по-лягушачьи к этой заваленной сором заводи.
— Топляк это, — ответил Оса. — Человек застрял бы в сваях у плотины. Топляк это.
Тогда Мышков, точно успокоенный этими словами, обернулся:
— Я не только ради жены посылал.
Помолчал, покачался с боку на бок. Осе показалось, что он собирается подняться и уйти.
— Узнать надо было... Шифр один должен был прийти на имя отца. Сигнал. Событие готовилось в губернском городе. Ну, а мы бы здесь. Сразу бы волость взяли, потом на город двинулись. Только сигнал не появился. Может, Кронштадт страху нагнал.
Оса даже присвистнул:
— Выходит, что ты не с поезда. Говорил, будто от проверки документов. А сам по делу. Вроде шпика...
Мышков не ответил — опустил голову, бормотал по-пьяному, рыдающим голосом:
— Лучше бы не встречать того поручика. Надеждами зажег. А тут еще о Кронштадте Симка донес. Ну, пошло, думал. Как плотину прорвало... Победа. А вчера сам был в усадьбе, на час всего, вором тоже, вроде тебя. Про конец Кронштадта узнал от Лизы. И что вестей никаких. Понятно все стало. А тут еще Лиза отказалась со мной уходить за кордон. Не нужны ей ни Венеция, ни Париж. К маме с папой захотела. Едва упросил ее побыть с родителем, поухаживать. К черту, — прорычал
Оса еще больше помрачнел, голос Мышкова раздражал так, что сжимались кулаки.
—Ты что ж, Мышков, думаешь, мы бы и пошли за тобой на город, — грубо проговорил он. — Тот же Васька. Не любит он под командой.
Мышков резко обернулся, вглядываясь в лицо Осы, вдруг по-сумасшедшему захохотал. Голова его, гладко бритая, крутилась на тонкой шее, как черепашья.
— Еще как бы и пошли, Ефрем Яковлевич. Колоннами, церемониальным маршем, песню бы загорланили «канареечка жалобно поет». На приступ... На приступ... Взяли бы город и выжгли его снова. Как крестоносцы...
Оса вслушивался в дрожащий с захлебом голос, и страх все больше охватывал его. Даже невольно закутался плотнее в шинель. Нет, надо было бы его пристрелить там, у Чашинского озера. Верно предлагал Васька. Не травил бы душу сейчас. Собирается, вон как, в Париж. А они по болотам, по лесам, точно звери. И каждую ночь им будут сниться солдаты с красными звездами на фуражках.
— Пес с тобой, — хмуро выдавил он сквозь зубы. — Пойти, верно, пошли бы. Деться некуда, а это все же дыра в вентери. Только города, как пустые пни, выжигать я не стану.
Мышков вяло мазнул рукой щеку, брюзгливо уже сказал:
— Взять бы власть... А составлять красные проскрипции найдутся люди. Не ваша забота... Тот же поручик, помню, говорил. Победим, будем умнее. Посадим главных не в баржу, а в пароход океанский, на «Лузитанию» новоявленную и в океан... Папаша у моего поручика флотский вельможа был, оттого и изъяснялся господин поручик на морском языке.
Оса выкрикнул с прерывистым смехом:
— А теперь сам... он, быть может, в океане...
— Может, и так, — сухо и с неприязнью ответил Мышков. — Вполне возможно. Оказался сам в проскрипции...
Он прислушался. Серый комок ночной птицы скользнул в сучья берез. Прошелестело что-то — то ли крылья об эти сучья, то ли порыв ветра.
— В древнем Риме, — задумчиво проговорил Мышков, — состояли авгуры при императорах. Вроде как жрецы. Предсказывали по полету птиц судьбу императора, загадывали о грядущих событиях. — Захрипел, как будто ему перехватило горло спазмами. — У нас здесь сейчас каждый великий авгур. Без полета птиц знает свою судьбу — грядущие события.
Он поднялся, склонившись, как под грузом ноши, стал подыматься по склону. Остановился
— Зерно завтра пустим на ветер. Пусть мужики без семян сидят и клянут Советскую власть. Да, может, бунт поднимут вгорячах... Мы далеко, а Советская власть под боком. Есть на ком злость сорвать...
3
Под утро пронесся над Воробьиной мельницей весенний дождь, бурный, что потоп, с громом, резкими вспышками молний прямо в окошечко, с треском обламываемых ветвей, гулом ручьев у порога баньки.
Побывав опять на воле, Растратчик, мокрый, хлюпающий носом, сообщил, карабкаясь на полок: