Взрыв
Шрифт:
— Нет-нет, вы не подумайте! Я не имел никакого отношения к зверствам. Меня прикрепили к отделу, который занимался, так сказать, делами внутренними — охрана высокопоставленных офицеров, работа с печатью… Выходила тут, знаете, газетка… Да и в этом отделе кто я был? Винтик, передаточный механизм…
— Что же с вами произошло потом?
— При первой же возможности я бежал, передал себя в руки наших властей и чистосердечно старался искупить…
— Каким образом?
— Видите ли, вы человек еще молодой… Время было суровым. С людьми не всегда поступали справедливо.
—
Впервые с начала разговора Огородников проявил нечто вроде твердости:
— Позвольте быть искренним — считаю. Суд не принял во внимание обстоятельств, смягчающих мою вину. Вернее, я не смог доказать… И вот пришлось трудом на благо Родины искупать в местах отдаленных. Но трудился добросовестно, что и в документах отмечено, и двадцать уже лет, как с несчастным прошлым покончено и имею право честно смотреть в глаза…
— Сколько вы просидели?
— Десять лет.
«Ого! — подумал режиссер. — Десятку отгрохал да после уже двадцать с лишним прошло. С ума сойти! Когда ж эта война была?!»
— Так зачем вы пришли?
— Я уже докладывал. Как очевидец могу быть полезен…
Сергей Константинович сдержал усмешку. Он представил себе строчку в титрах: «Консультант — гестаповец Огородников».
«Забавный старик…»
— Вы хорошо помните эти события?
— Такое, товарищ режиссер, не забывается. И я считаю долгом… Бескорыстно, само собой… Исключительно в интересах истины я обязан сообщить вам то, что не мог доказать в свое время следствию, — я оказывал посильную помощь подпольщикам.
Режиссер сунул окурок в пепельницу.
«Кто он в самом деле? А если правду говорит? В жизни всякое случается…»
— И вы хотите в некотором роде реабилитироваться с нашей помощью?
Огородников замахал худыми маленькими руками:
— Что вы! Что вы! Я уже старый человек. Двадцать лет безупречной репутации. Государство наше великодушное, народ добрый. Никто меня прошлым не попрекает. Но истина важнее всего. Ведь искусство должно быть правдивым?
— Несомненно.
— Вот и я исключительно в интересах правды. Я ведь видел, знал тех, о ком вы картину снимаете.
— И Шумова. знали?
— Конечно. То есть не непосредственно, конечно. Он был руководитель. О его подлинной роли только после войны узнали. Но были другие, через которых я держал связь. Устно, к сожалению, без документов, но, сами понимаете, какие ж тогда документы? Конспирация…
Режиссер потер ладонью вновь вспотевшую грудь.
— Знаете, рамки нашей работы, собственно, уже определены… Но если потребуются какие-то детали, уточнения… Мы обратимся к вам. Оставьте ваш телефон.
Огородников замялся:
— Я остановился в Доме колхозника.
— Значит, вы не в городе живете?
— Нет. Я приехал.
— Специально приехали?
— В интересах истины.
— Спасибо. Мы повидаемся. Я подумаю, чем вы можете быть вам полезны.
— Благодарю покорно. Доверие оправдаю, не сомневайтесь.
Режиссер подумал, протянуть ли руку Огородникову на прощание, но тот и не рассчитывал на такое признание. Почтительно кланяясь,
— Светлана?
— Да. Что-нибудь произошло? Я отдыхаю от жары.
— Я зайду к вам на минутку. У меня тут один странный человек побывал.
Светлана лежала в постели, укрывшись простыней, с книгой в руках. Когда Сергей Константинович вошел, она натянула простыню до щей и посмотрела на него вопросительно:
— Что же стряслось?
Но ему вдруг расхотелось говорить об Огородникове. Присев на кровать, режиссер вынул книгу из руки Светланы и положил ее на пол.
— От жары действительно обалдеть можно… А персидский поэт сказал, что в зной лишь бедра девушек сохраняют прохладу. Так ли это?
— Не помню. Он ведь писал о девушках, а у меня, как вы знаете, взрослая дочь.
— Я очень нуждаюсь в прохладе…
Светлана вздохнула.
— Тогда, пожалуйста, пойдите и поверните в дверях ключ. Не все вас могут правильно понять.
Лаврентьев не слышал, как вернулся Сергей Константинович и как он беседовал с Огородниковым. Усталость взяла свое, и он заснул и проспал довольно долго, до позднего вечера, когда в гостиницах становится особенно шумно. Шум и разбудил Лаврентьева. Было темно, вставать уже не имело смысла, но и заснуть снова не удавалось. У соседей царило оживление. Голоса проникали и через стенку, неразборчиво и глухо, и особенно из лоджии — отчетливо и громко. Лаврентьев вспомнил предостережения женщины-администратора. «Попросить другой номер?» — подумал он, невольно прислушиваясь к голосам.
Один голос он узнал сразу, красивый, артистичный, голос девушки, с которой летел в самолете. Очевидно, ее допустили наконец к режиссеру. Но говорила она не с Сергеем Константиновичем, а с человеком, которого, как мог поручиться Лаврентьев, он не слышал еще в этом городе, хотя и его голос казался знакомым.
— Кто же ваш учитель в студии? — спросил этот полузнакомый мужской голос.
Девушка назвала фамилию.
— Знаю, знаю, — насмешливо откликнулся собеседник. — Помню, лет тридцать назад он кота играл в «Синей птице». Выходил на сцену с ушами такими и хвостом…
Наверно, он показал уши и хвост, потому что актриса расхохоталась, но сочла нужным вступиться за педагога.
— А вам разве не приходилось играть животных? Или озвучивать хотя бы?
— Не отрицаю. Грешен. Однако приличных животных. Льва, например, тигра. Ну, крокодила на худой конец. Но не кота ж ничтожного…
Теперь Лаврентьев понял, откуда ему знаком этот голос. Говорил очень известный актер. И не только по мультфильмам, о которых шла речь. Много лет он исполнял ведущие роли в театре и кино, и Лаврентьев подумал, что эта девочка могла бы разговаривать с ним более уважительно.