Я буду рядом
Шрифт:
Она шла рядом с Хун Тэ, по прозвищу Шар. Его так прозвали за то, что, сидя в первом ряду на лекциях по поэзии, он постоянно вертел головой, следил за взглядом профессора Юна. Юбка Миру на мгновение коснулась гранитной глыбы горы Нак, а затем снова взвилась вверх.
– Когда я был маленьким, – начал Мен Сё, – я вместе со своими старшими братьями поехал в дом родителей нашей мамы. В ту ночь братья вместе ушли из дома, и я увязался за ними. Они охотились на воробьев с одним из наших старших двоюродных братьев. Именно тогда я узнал – воробьи живут в соломенных крышах домов. Я до сих пор помню, как они дрожали от страха, когда старший брат освещал их фонариком. Я и подумать не мог, что в этих крышах прячется так много воробьев. Братья хватали их обеими руками. Один из старших братьев сумел схватить сразу пять птиц. Воробьи не шевелились в этих живых тисках. Вскоре у нас уже не хватало рук. Брат вытащил из соломы крохотного птенца и сунул мне в руки с приказом покрепче держать его. Птенец так испугался, что даже не мог махать крыльями, его парализовал ужас. Он был мягким и теплым. Я боялся, что он постарается улететь, и засунул его в карман. Я держал руку в кармане и гладил птенца, а он беспокойно метался внутри. Мне нравилось трогать кончиками пальцев его перья и горячее тельце. Тогда, наверное, я впервые касался чего-то
Слова «бесконечна, как и та радость» упали в мое сердце словно капли дождя. Я провела рукой по стене и снова уставилась на цветастую юбку Миру, мелькавшую впереди.
– Ты любишь меня так же сильно, как Миру?
– Братья все еще ловили воробьев, когда двоюродный брат попросил вернуть ему птенца. И хотя я не желал отдавать ему свое сокровище, но все-таки пришлось достать извивающегося птенца из кармана. Мне хотелось еще раз взглянуть на него. Он был такой крохотный, наверное, еще и летать не научился. Двоюродный брат схватил птенца и ушел. Мне не надо было отдавать его. Когда брат вскоре вернулся, все птицы были сожжены на костре. Их косточки торчали из-под обуглившейся кожи. Я не знал, который из этих несчастных тот самый птенец, теплым комочком шевелившийся в моем кармане всего несколько мгновений назад. Я взглянул на птиц с обугленными перьями, черной кожей и расплакался, кричал, чтобы он вернул мне птенца, но было уже слишком поздно. Я продолжал кричать и требовать у него свою птичку и, должно быть, здорово разозлил брата. Он схватил самый маленький трупик и сунул мне в лицо: «Вот он». Когда я взял обуглившееся тельце птенчика, мне показалось – мир обрушился на меня всей своей тяжестью. Мягкая, теплая птичка стала холодной как лед. Впервые в жизни я касался чего-то мертвого. Моя любовь к тебе глубока, как та боль.
И снова его слова дождем оросили мою душу. Я избегала смотреть ему в глаза.
– Ты любишь меня так же сильно, как Миру?
Когда я спросила его об этом в первый раз, то всего лишь хотела пошутить, но теперь дело приняло серьезный оборот, и я чувствовала себя очень странно. Я не знала, в чем на самом деле пытаюсь убедиться.
– Как-то после переезда в город я впервые встретился со своими старыми школьными друзьями. На дворе стоял март, но почему-то шел снег. Нас было семь или восемь человек, мы встретились напротив колледжа одного из приятелей, а затем бродили по городу, переходили с места на место, не в силах расстаться, пока не взошло солнце. Тогда мы проходили через рынок Больших Южных Ворот, было довольно темно. В одной из крытых повозок с продуктами я увидел жареных воробьев. Дрожа от холода, мы решили скинуться и купить на последние деньги выпивки и закусок. И вдруг кто-то предложил купить жареных воробьев. Все пришли в восторг от этой идеи. Единственным человеком, который раньше не пробовал жареных воробьев, оказался я. Пока я мрачно разглядывал жареных птиц, наша компания шумно обсуждала, как их лучше готовить: жарить в кунжутном масле, густо посыпать крупной солью или просто запекать на костре. Затем мои приятели принялись спорить о том, как лучше добывать птиц – сетью или просто стрелять из дробовика. А один парень настаивал: лучше всего вымочить рис в вине и рассыпать там, куда прилетают воробьи, подождать некоторое время, а когда птицы опьянеют и уснут, просто собрать их. Казалось, будто весь мир разделился на тех, кто пробовал жареных воробьев, и тех, кто никогда их не ел. А тем временем торговец поставил перед нами политых кунжутным маслом и поджаренных на гриле воробьев. У них не было перьев и внутренностей, птичьи тушки выглядели абсолютно плоскими, но головы остались нетронутыми. Меня захлестнуло странное чувство. Мои приятели принялись жадно поглощать поданное кушанье. Крохотный череп птицы, лежавшей передо мной, треснул. Я не сводил с нее глаз, а приятели начали понукать меня, заставляли попробовать воробья. «Что? Ты не хочешь есть вместе с нами?» – говорили они. Настроение в компании резко изменилось, когда они принялись ругать меня. Глаза юношей, жадно поедающих жареных воробьев, пристально смотрели на меня. Казалось, они решали, долго ли я продержусь. И вот, посреди шумной улицы, заметаемой густым снегопадом, я взял в руки воробья с треснувшим черепом. Не знаю, что заставило меня это сделать. Наверное, можно было этого избежать, но я впился зубами в его крохотную голову. Звук хрустнувших на зубах костей бездонным эхом отчаяния отозвался во мне… Моя любовь к тебе столь же бездонна, как и то отчаяние.
Когда он произнес слова «столь же бездонна, как и то отчаяние», его голос просочился в меня, словно вода, и мое сердце затрепетало. Почему любовь к кому-то не приносит исключительно радость? Почему это еще боль и отчаяние? Я отошла от крепостной стены и присоединилась к остальным. Только он произнес мое имя, я уже знала, что он собирается сказать. Я обернулась и спросила:
– Давай навсегда запомним этот день? Ведь именно это ты хочешь мне сказать, правда?
Он вскинул свои густые брови, и застенчивая улыбка тронула уголки его губ. Он приблизился ко мне и взял за руку. Я вздрогнула и в ответ с силой стиснула его ладонь. Когда он предлагал навсегда запомнить этот день, в его голосе звучала печаль. Я ощутила одиночество человека, знающего, что обречен терять. Десять, двадцать лет спустя… Что с нами произойдет за это время? Задыхаясь от переполнявших меня противоречивых чувств, я еще сильнее сжала его ладонь. Он сам еще крепче стиснул мою ладонь.
– Миру тоже влюблена, – сказал он.
– В кого?
Его лицо помрачнело.
– В того парня, который пропал? – спросила я.
– В профессора Юна.
– В кого? – Мне показалось, что я ослышалась.
– В профессора Юна.
Миру влюбилась в профессора Юна?! Мне вдруг стало невыносимо жаль ее. Это чувство походило на грусть от взгляда на зеленое яблоко, из-за летних ливней упавшее на пыльную землю фруктового сада, не успевшее налиться соками и покрыться алым румянцем спелого плода. Я выдернула свою руку из его руки, подняла голову и взглянула на шедшую впереди Миру. Ее цветастая юбка заполоняла все вокруг. И хотя дорога была неровной и крутой, Миру шла засунув руки в карманы и с опущенной головой. Если бы я могла дотянуться до нее, то непременно встряхнула за плечи и завопила бы: «Миру, прекрати это немедленно!» Я оставила Мен Сё и ринулась к Миру. Пронеслась мимо домов у подножия горы Нак. Лучи заходящего солнца слепили глаза. Пока я неслась вперед, жадно хватая воздух ртом, все провожали меня изумленными взглядами. Они, вероятно,
– Зачем ты это сделала? – спросила Миру, когда мы остались вдвоем. Она пристально смотрела мне в глаза.
Похоже, Миру наизусть выучила рукопись «Мы дышим». Она всегда носила книгу с собой и в любой удобный момент погружалась в чтение. Порой, когда мы втроем сидели в библиотеке или в кафе, она открывала записную книжку и записывала все, что ела, и мы тоже записывали по предложению. Если мы ели лапшу рамен, она записывала не просто слово «лапша», но расписывала блюдо в мельчайших деталях, словно фотографируя. Она описывала белую лапшу в бульоне из анчоусов, гарнир из зеленого лука и кусочков грибов шиитаке, пять ломтиков сладкой маринованной редьки и даже размер нашинкованной кубиками белой редьки в кимчи. Трапеза в компании Миру подразумевала, что сначала мы непременно становились свидетелями того, как она опишет все блюда в своей записной книжке. Всякий раз, наблюдая этот процесс, я испытывала странное ощущение, сродни тому, когда узнала о страхе Дэна перед пауками, и не могла отвести взгляда от ее покрытых шрамами рук. Ее манера вести себя казалась столь изощренной, словно она совершала некий ритуал. На следующей странице записной книжки кто-то из нас записывал одну фразу, а остальные по очереди продолжали вереницу предложений. Обычно мы начинали эту игру, не задумываясь о том, что станем писать, но вскоре нас полностью поглощал интерес к выстраиванию связанных между собой замечаний. Как-то Миру написала: «В человеке мне больше всего нравятся его руки». Я написала следом: «Ласковые, благодарные руки, не знающие отдыха». Мен Сё добавил: «По рукам человека я могу прочесть всю его жизнь». Чтение наших предложений о руках напоминало ожидание зарождения новой жизни, как если бы, поливая боб, мы ждали появление робкого зеленого ростка. Я вспомнила, как Миру опускала левую руку на обложку своей копии книги «Мы дышим» каждый раз, когда мы по очереди писали свои фразы.
– Что случилось?
На этот раз во взгляде Миру появилось беспокойство. Ее глаза сверкали. Тонкая морщинка на ее левом веке выглядела глубже, чем на правом. Я никогда прежде так близко не видела ее глаза, обычно глядела на ее покрытые шрамами руки. Ветер трепал блестящие черные волосы и бросал их на лоб Миру. Были ли настоящими все фразы и размышления о руках, которые Миру написала в тот день, или оказались всего лишь плодом воображения? После записи Мен Сё: «С уважением преклоняю голову перед руками, загрубевшими от работы» Миру добавила длинное замечание: «Держа кого-то за руку, вы должны знать, когда отпустить ее. Если вы не использовали шанс отпустить руку, так беспечно схваченную, вы чувствуете себя неловко и неуютно».
Напротив университета автобус остановился, я вышла и стала подниматься наверх из подземного перехода, тут неожиданно столкнулась с ним. Я поприветствовала его пожатием руки. Его худая ладонь, словно состоящая из одних лишь костей, обтянутых кожей, лежала в моей ладони. И тем не менее в ней чувствовалась сила. Он улыбнулся одними глазами и крепко пожал в ответ мою руку. В тот момент я должна была отпустить его, но мы пошли дальше, держась за руки. Приятная легкость исчезла, и вскоре мы оба умолкли. Мы упустили шанс спокойно и естественно отпустить друг друга, и я все явственнее ощущала его прикосновение. Мне было неловко резко отпустить его руку, но я не могла продолжать и дальше держать ее. Я так сильно разволновалась, что моя ладонь стала горячей. И его охватили, вероятно, такие же чувства. Держась за руки и мучаясь от неопределенности, мы в полном молчании продолжали идти к университету. Я не могла избавиться от навязчивой мысли, когда же отпустить его ладонь, и чувствовала в себе нарастание жара. Я шла вперед без ума от тревоги и постепенно поняла, что начинаю успокаиваться. Улицы наполнял шум, но я ничего не слышала и не видела. И даже страх, что нас могут узнать, растаял, словно легкий снег. В тот момент мне хотелось бесконечно идти рядом с ним, держась за руки. Мы прошли отель, прошли книжную лавку и магазин одежды. Мы прошли мимо ресторана, откуда доносился аромат лапши удон, и все так же, рука об руку, молча поднялись по лестнице, по обе стороны которой росли высокие деревья, к светофору на главной улице недалеко от ворот университета. Мы пересекли улицу и прошли мимо театра. Студенческий городок оживленно гудел. Студенты сидели на скамейках, толпились около телефонов-автоматов и доски объявлений. Он взглянул на меня и спросил:
– Ну а теперь я могу получить назад свою руку?
Он словно спрашивал у меня разрешения. И я наконец отпустила. Он похлопал меня по плечу и один направился к зданию. Я подумала, был ли человек, о котором написала Миру, профессором Юном?
– Юн, отпусти мою руку. Ай!
Я ослабила хватку.
– Ты и Мен Сё так же схватила за руку?
– Что?
– Ну и сила у тебя!
Мы взглянули друг на друга и расхохотались. Миру попыталась отдернуть свою ладонь, но я не отпускала ее.
Неожиданно Миру спросила:
– Хочешь вместе со мной пойти в бани на Тунсан в три часа в субботу?
Эти бани располагались по соседству с моим домом, но внутрь я ни разу не заходила. Из окна своей комнаты я могла разглядеть красную кирпичную трубу между старыми домиками с выведенной белой краской надписью: «Бани Тунсан».
– Ты приглашаешь меня в общественную баню?
– Да.
Она впервые пригласила меня куда-то одну. И только подумать куда – не в кино и не в кафе, а в общественную баню? Я бросила взгляд на Водопада. Он стоял на крепостной стене и указывал на восток, словно его тело превратилось в компас, ориентирующий других, где находится Самсендон и Чхансиндон. Он объяснял, что мы поднялись на западный склон горы Нак и внизу как раз лежит Тунсандон, с одной стороны – Ичхвадон, с другой – Чхуншиндон. Заходящее солнце заливало дома к востоку от горы сверкающим золотом своих лучей. Озаренный этим светом Мен Сё обернулся и взглянул на нас с Миру. Впервые в жизни я забралась так высоко, чтобы полюбоваться закатом солнца над городом.