Я - душа Станислаф!
Шрифт:
Лис, не решаясь подойти к берегу, как можно выше задрал хвост и с низко опущенной головой смотрел исподлобья вдаль озера. В двадцати прыжках от него уходили в направлении утеса скорби и печали его враги, а теперь, после случившегося, может быть, и его соперники. Ослабший от ран вожак по-своему печалился, но не скорбел по тем, кого озеро накрыло пузырящимся розовым саваном на притихшем берегу: волчицы быстро залижут его раны и родят еще не один выводок волчат, и от него, и для него…
Налим с Матвеем шли берегом, огибая озеро с запада, и наконец-то дали волю словам. Еще бы: такое увидеть!.. Мужики не поверят: чтобы Лиса порвали?!.. Но сами видели: морда разодрана, а холка – кровищи из нее вытекло
– …Этим штырем с зазубринами по бокам он и распанахал нам сети – поделился своими соображениями Налим – А кто еще?! …Он!
– И чё будем делать?
Матвей едва поспевал за широким шагом Налима. Тот еще и не думал об этом, но вопрос Зырика стоил того, чтобы подумать над этим вместе и даже сейчас.
– Давай зара к бугру сгоняем и покалякаем с ним, – предложил Матвей.
– «Зара» заскочим к Прибалту, он дом покупает у Пашки Киргиза – мужики толковали. …Ну, где его старики жили – первый к утесу…
Ага – ага…, – просипел Матвей неопределенно: то ли знал, что Прибалт дом покупает, то ли – где расположен этот дом?
…Если Прибалт там, деньги за соболей получим, – подобрев, продолжил Налим. – После двинем ко мне. Жопы отогреем, выпьем и, заодно, мозгу погоняем, что делать с остромордым…
– Ты видел, сколько в нем веса? …Во! – в бешенном азарте просипел Матвей. – Бабасики нам с неба, Налим, упали! Бабасики! …Молчи! Никому – понял?!
Шаман и Марта, добравшись до утеса, просунулись в густой кустарник, где и залегли. Солнце – высоко, до вечера – долго, а сил у обоих оставалось лишь на сон и на то, чтобы привести себя в порядок. Марта, завалившись на бок, сразу же стала вылизывать свою шерсть, но повизгивания брата ее насторожили – клыки Лиса вспороли все же шерсть и шкуру над правым глазом Шамана, и кровь продолжала сочиться из раны. Он затирал ее лапой и этим делал себе только хуже. Марта, ворча, притянула лапой голову брата к себе, и ее горячий розовый язык за считанные минуты остановил кровотечение.
Сон Шамана не брал. Не удавалось продышать спокойно и случившееся сегодня: и атаку стаи, и их с сестрой побег, и невероятное спасение. Если бы Шаман мог спросить у тайги, он спросил бы ее даже не сейчас, а раньше: почему она, родившая его, готова убить в любой момент? Почему все живое в ней живет, боясь и прячась? А пожирая друг друга, все равно не утоляет голод зла, которое охотиться на самое себя, вместе с тем, ничего не боясь и ни от кого не прячась. Может, этим тайга хочет что-то сказать всем, но не успевает это сделать из-за не прекращающегося ни днем, ни ночью насилия живого над живым? И только гоняется за злом, какое сама же родила и дала кров!
Вот об этом Шаман спросил бы тайгу. Но он родился волком, и, к тому же, не помнил себя волчонком и не знал своих родителей. Все, что он знал и имел – его сестра. С ней он пришел сюда, чтобы найти для нее логово, а в нем ее нашел бы тот, кто ищет в животворящих просторах тайги себе пару. Только это нужно было сестре, а не ему самому. Себя он не знал. Его будто вырвали из прошлого клоком шерсти, а ветер или что-то еще вдохнули в него жизнь – так и потому он оказался в тайге. Наверное, ушел бы из этих мест после, чтобы прочувствовать себя единственно волком: жить в погоне за жизнью, и слизывать со своих когтей абсолютно все, что осталось бы от звериной удачи или же поражения даже. Пока же охота на жизнь откровенно тяготила, клыки если и обнажались, то ныли, а когти были постоянно измазаны горечью. Ему снился и нравился один и тот же сон, ему нравилось уходить в себя, подолгу сидя на задних лапах с опущенной головой, а в волчьем вое он ни разу не слышал себя: одинокого и терзаемого печалью. Он не искал ни с кем встреч: ни с человеком на холме, ни с Лисом у подножья холма, ни с чудовищем из озера, за холмом. Это его находили, и ничего, кроме напряжения
Для чего он здесь, в тайге – это проговаривалось в нем постоянно, но как понять смысл того, чего не знаешь? Зачем на нем густая смоляная шерсть? Зачем, и кому нужен, этот его каменный взгляд ледяных глаз? Зачем выползающие из лап когти даже во сне и обнажающиеся на живое клыки? И почему он противен себе, когда ему или сестре хочется есть и пить?..
Вопросы, вопросы, вопросы, как снежинки, падавшие на Шамана – безмолвные и в то же время говорящие о многом. О том, например, что это последний снег, потому он очень редкий и совсем не холодный, а еще – пушистый-препушистый. И с ним происходило что-то похожее: дышалось не спокойно, когти вгрызались в землю, а клыки вспаривали тугой предвечерний воздух – неспроста все это, да разум немой… И Шаман, положив голову на спину спящей сестры, закрыл глаза – короткий вой, похожий на стон, будто просил безмятежного покоя и знакомого чувственного тепла. Все это даст ему сон. Там, во сне, он другой: приятный самому себе…
Шаман проснулся от привычного ворчания Марты. Так, в основном, она разговаривала с ним. В этот раз сестра была чем-то озабочена, выкапывая что-то под скалой, совсем рядом. Шаман подполз к ней, и сразу на него пахнуло, легонько, теплом. Встав на лапы, он занялся тем же, что и сестра.
Каменистая почва давалась с трудом, но вдвоем они вырыли лаз еще до наступления темноты. Из лаза веяло теплом, оно расслабляло и влекло к себе – под скалу. Марта повизгивала – нервничала, Шаман тем временем анализировал запахи. Их было много, и ни один из них не вызвал в нем беспокойства. А один запах был ему совсем не знаком, и – не из тайги.
Шаман просунулся в лаз первым, и осторожно прополз на брюхе короткий склон вниз. Как только следом за ним сползла Марта, тусклый свет как бы приподнял свод пещеры, в какой они оказались. Утес спрятал ее внутри себя, а между тем, высота пещеры местами доходила до двух метров. По ширине – сразу и не определишь, но два-три волчьих прыжка, а это – не меньше, чем десять метров. Скальный грунт под лапами был неровный и простирался под углом. Половина его, где-то так, находилась под водой – та часть, что простиралась ниже уровнем. Шаман сошел к воде и стал лакать воду, будто знал, что она из озера. Марта последовала его примеру – впервые за много дней брат и сестра наполняли себя пресной водой, прижав уши к головам, так как им ничего не угрожало.
Обойдя по нескольку раз, взад-вперед, пещеру и не найдя в ней ничего, что заставило бы Шамана и Марту ее покинуть, оба предались беззаботному веселью. Рискуя свалиться в припрятанный от всех лоскуток озера, попадав на спины, брат с сестрой перекатывались с бока на бок, то отталкивая друг друга лапами, то, наоборот, притягивая ими к себе и при этом, любя и нежно покусывая друг друга. Но их игривая радость была не одна и та же: теперь Шаман покинет сестру – только в этом удача была на его стороне, и его когти сейчас, вряд ли, горьки.
Наигравшись до приятной усталости, Шаман присел на задние лапы и, закрыв глаза, опустил голову. Ему снова захотелось уйти, хотя бы сейчас, в свой единственный сон и досмотреть его до конца. Возможно, что Станислаф или, может, голос с берега, в котором любовь и нежность равны твердости и строгости, подскажут, куда ему, волку – дальше? Или – вглубь тайги, или затаиться где-то рядом с утесом, чтобы и не мешать сестре, а весна вот-вот явиться красавицей, да не одна, и присмотреть за ней, пока она все же одна. Как вдруг лежавшая рядом Марта вскочила на лапы. Медленно, но решительно подала продолговатую белую морду вперед. Прислушалась. Вспоров клыками темноту, ее натужный рык расколол тишину пещеры. В этот же самый момент вода подползла к ее лапам, а лоскуток пещерного озера проколола уже знакомая пика с мелкими зазубринами по краям. А за пикой – темно-синие глаза, удивления в которых было ничуть не меньше, чем в глазах Марты и Шамана…