Я и Он
Шрифт:
Смотрю на него и вижу, что он не просто серьезен, а даже — это-то меня и поражает — "слишком" серьезен. Он серьезен ровно настолько, чтобы выразить нечто такое, что он и его товарищи по группе считают само собой разумеющимся и незыблемым. Чувствуя, что вот-вот распластаюсь "снизу", мямлю: — Никто не виноват в том, что он такой, какой он есть. Винить можно только за поступки и проступки.
— Откуда ты знаешь? Есть вина и вина. Можно быть виноватым и в том, что ты — это ты. Достаточно чувствовать это как вину.
— Если ты не сделал ничего дурного, нельзя чувствовать себя виноватым. Это бессмыслица.
Маурицио не слушает
— Что же? — Выходит наружу, что те, кто искренне считали себя революционерами, на самом деле остались буржуями.
— Выходит наружу? Но как? — С помощью того, что ты называешь судом Линча: с помощью критики и самокритики.
— Ну а, скажем, Флавию — ее когда-нибудь подвергали критике? — Конечно.
— И она выступала с самокритикой? — Еще бы.
— И что она говорила? — Многое.
— Многое? — Даже многое из того, о чем она и не думала говорить.
— И на нее спускали собак так же, как на меня? — Хуже.
— Хуже? — В каком-то смысле Флавия являлась более подходящим объектом для критики, чем ты. Сам посуди: девушка родилась в особой семье, получила особое образование, некоторое время жила особой жизнью, у нее особая манера держаться и выражать свои мысли. В общем, это была легкая добыча. И, надо признаться, ее не пощадили. Ей высказали все, что о ней думают.
— Все? — Без обвиняков.
— И монетки в лицо швыряли? — Нет, до монеток не дошло. В конце концов, она не работает на систему, как ты. Она лишь родилась в ней.
— И что, Флавию тоже смешали с грязью, как меня? — Гораздо сильнее, чем тебя.
— Почему? — Разница между вами в том, что в твоем случае речь шла об отдельном эпизоде, то есть о фильме, а в случае Флавии обвинялась вся ее жизнь.
— Что же Флавия сказала о своей жизни? — Она признала, что вся ее предыдущая жизнь была сплошной ошибкой.
— И как она это признала? — Откровенно.
— Что значит "откровенно"? — Ну со слезами, например.
— Флавия плакала? — Да.
— Но почему? — Потому что раскаялась в том, что была тем, кем была.
— И ты тоже раскаялся, как Флавия? — Да.
— То есть признал себя виновным в том, что родился в буржуазной семье? — Да.
— И каков же результат? — Сам видишь каков.
— Ничего я не вижу.
— Верно, такие вещи нельзя увидеть. Только я и Флавия — мы преобразились.
— Из чего и во что? — Из буржуев в революционеров.
Я замолкаю, пытаясь собраться с мыслями. Маурицио безусловно говорит правду, точнее то, что считает правдой. Преображение, о котором он говорит, или действительно произошло, или, что в общем-то одно и то же, это его искреннее убеждение. Как бы то ни было, суть не в этом. На самом деле Флавия и Маурицио преобразились исключительно для того, чтобы еще заметнее стать теми, кем они уже были, — хищными птицами, реющими "над" всеми остальными. Революционное преображение лишь изменило направление их полета, только и всего. Я же, земляной червь, как ползал себе где-то "внизу" до собрания группы, так и продолжаю ползать после собрания. Флавия и Маурицио попросту перешли от буржуазной раскрепощенности к раскрепощенности революционной. Я же как был зажатым, так зажатым и остался. Смотрю на Маурицио и в который раз ощущаю себя чуть ли не расистом, говоря самому себе по обыкновению, что в мире существуют две расы — раса полноценных,
После столь долгого раздумья меня прорывает: — Вы, бесспорно, преобразились. Коль скоро ты это утверждаешь, у меня нет оснований сомневаться. Только на меня собрание группы не оказало ни малейшего воздействия, несмотря на обильную дозу критики и самокритики. Я остался в точности таким каким был. Если считать меня буржуем, то им я и остался — Этого тебе знать не дано. Возможно, сейчас ты на пути коренного преобразования, но еще не сознаешь этого.
— Я сознаю прямо противоположное: я где угодно, только не на пути коренного преображения. Тому есть доказательство.
— Какое еще доказательство? — Вначале я сказал, что Флавии здесь не было. У меня были на то свои причины. Теперь я признаю: она приходила.
— Я это знал. Все время, пока она была у тебя, я ждал ее внизу.
— Так вот, я настолько мало преобразился после критики и самокритики, что набросился на нее.
— И это я знал. Флавия сразу рассказала мне обо всем, как только спустилась.
— А что, разве такая выходка не является проявлением буржуазных пережитков? — Является.
Вот оно! Я топором иду ко дну! Безысходно! Навсегда! Делаю последнюю, отчаянную попытку выплыть на поверхность: — Правда, если говорить о буржуазных пережитках, то ты отличился похлеще моего. Я всего лишь попытался увести у тебя невесту. А ты взял и увел у меня режиссуру.
Несколько мгновение Маурицио молчит. Я воспринимаю это молчание как признак растерянности и даже стыда. Но нет, я, как водится, ошибся. Совершенно спокойно, как и подобает безупречному "возвышенцу", Маурицио отвечает: — Рико, давай рассуждать здраво. Этот фильм должен служить народу. Ты сам признаешь, что как был, так и остался буржуазным интеллигентом. Как же мы можем в таком случае доверить тебе режиссуру фильма, который, по нашему мнению, следует вдохновить подлинной революционностью? Все: ко дну! Ничего не попишешь! Его доводы безукоризненны! Настолько безукоризненны, что напоминают удар веслом по голове (так в ходе морской баталии матрос победившего фрегата добивает тонущего противника). Тем не менее пытаюсь возразить: — Если я действительно неисправимый буржуй, зачем оставлять меня в качестве сценариста? — Затем, что ты профессионал и в этом смысле мог бы оказаться крайне полезен. А потом, я еще раз говорю: как знать, возможно, ты уже преображаешься, но пока не осознал этого.
— Ты и впрямь думаешь, что в один прекрасный день я смогу считать себя революционным интеллигентом? Дошел! Сломленный, покорный, зачарованный, валяюсь у ног Маурицио! А он придавил мне голову каблуком. Чуть ли не радуясь своему отказу, я отказался от режиссуры. Теперь же слезно прошу оставить меня хотя бы подручным сценариста. Маурицио тем временем встал. Поправляя очки, он сдержанно замечает: — Это будет зависеть от тебя.
— Или от группы? — Нет, от тебя, только от тебя.
Я тоже встал. Маурицио кладет мне на плечо руку и добавляет: — Так что мне передать группе? Что ты требуешь обратно свои пять миллионов? Что больше не желаешь работать над сценарием? — Передай им, что я не стану забирать пять миллионов и что продолжу писать сценарий.