Я иду искать. История вторая

Утро выдалось солнечным и безветренным. Было холодно, и над людьми, собравшимися в крепостном дворе, взлетали облачка пара.

Тишина царила здесь. Слезы и просьбы, если и были, остались дома. Даже маленькие дети вели

себя тихо и незаметно.

В главных дверях башни стоял, держа в руке зачехленный стяг племе­ни, старый князь Крук. Плечом к плечу с ним замер Гоймир Лискович, его внук, водитель молодежи Рысей. Крук смотрел прямо перед собой, но у тех, кто встречался с ним взглядом, создавалось впечатление, что старик ничего не видит.

Прямо перед башней, в центре двора, застыли квадратом двести парней 13-16 весен — цвет и будущее племени. На каждом — плащ. У каждого — ор­ужие и крошно. Многие в кольчугах и шлемах.

Олег Марычев стоял вместе со всеми...

...ВОТ И ПРИШЕЛ ЧАС — ОПРАВДЫВАТЬ ХЛЕБ-СОЛЬ!

Уже тихо завыла с некрасивым лицом и бросилась опрометью прочь Бранка. Уже с полчаса Олег слонялся по своей комнате-горнице, хватаясь то за одно, то за другое. Уже шумел весь город. А за ним все еще не шли, и только эта мысль билась в мозгу, пульсировала:

ВОТ И ПРИШЕЛ ЧАС — ОПРАВДЫВАТЬ ХЛЕБ-СОЛЬ!

Нельзя сказать, что эта мысль Олега воодушевила и в нем запели бое­вые трубы. Нельзя сказать, что его охватила гордость, смешанная с желани­ем бежать в ближайший военкомат (с радостью побежал бы — только дорогу укажите!!!) и записываться в народное ополчение. Скорее уж Олег испытывал сосущий, дурнотный, обреченный ужас. Обреченный — потому что отлично себя знал. И знал, что СДЕЛАЕТ этот шаг. НЕ СМОЖЕТ не сделать, ПРОСТО НЕ СМОЖЕТ. Но в то же время он обладал достаточно развитым воображением, чтобы пре­дставить себе возможные последствия этого шага. Сейчас ему больше, чем когда бы то ни было, хотелось домой, где никто не потребует от четырнад­цатилетнего подростка пойти и погибнуть на войне. Правда, и здесь пока никто не требует вроде бы — и мысль о том, что его могут списать, как ГОС­ТЯ вырастала до размеров, превосходивших страх, заставляла хвататься за оружие...

Йерикке, который вошел в горницу, Олег чуть не бросился на шею. Рыжий горец был зол, деловит и быстр.

— Собирайся, — сказал он, поглядывая в окно, — уезжаешь сейчас же. Два надежных человека тебя проводят. Бранку, если уговоришь — бери с собой.

На миг вспыхнула в Олеге сумасшедшая радость — вот все и разреши­лось! Само! Можно сделать печальное лицо — и прочь, прочь, прочь от надви­гающегося. Мол, так уж приходится, не моя воля... И Бранку...

«Бери с собой», он сказал?!

Значит — все. СОВСЕМ все.

— Автомат только оставь, — Йерикка посмотрел на Олега. — И к нему все. Наган не прошу, и... меч тоже.

Вот сейчас он кивнет. Надо кивнуть, надо...

...А совесть — это просто голоса мертвых...

...А Бранку он просто любит...

...А книжка со стихами деда — на столе...

...А кто-то говорит его голосом:

— Нет, Эрик, не уеду я никуда.

— Уедешь, — ровно ответил Йерикка. И Олег, вернувшись сам в себя, весело и зло предложил:

— Связать попробуешь?

Давай. Меня свяжут, тебе — лечиться. Долго. Лучше уж вместе пойдем.

Йерикка отшатнулся, глаза ожили удивлением — и Олега хлестнула оби­да.

УДИВИЛСЯ? ОН МОГ ДУМАТЬ, ЧТО ОЛЕГ ПОСТУПИТ ИНАЧЕ?!

— Уезжай, Олег, — почти прошептал Йерикка. — Хватит играть. Это не книжка. Это не басня. Это — не твоя планета.

Горло перехватило. Но голос — спокойный.

— Еще скажи, что и племя не мое.

Йерикка молчал. Нечего ему было сказать.

— Так, — добил его Олег. — Значит, все-таки мое? Ой, спасибо. И кто я тогда получаюсь, если сам уйду? Нет, ты не молчи, ты скажи, скажи!

— Исторг, — неохотно отвечает Йерикка.

— Или изверг, как у нас говорили, — усмехнулся Олег. — Хорошую ты мне кликуху хочешь навесить.

— Тебе нельзя, — умоляюще сказал Йерикка. — Да пойми же ты — тебе вдвой­не нельзя! Мары только и ждут случая, чтоб тебя забрать — с наколкой, да с оружием мертвеца!..

...Ух, кайф! Класс, когда можно поорать вовсю!

— А ПОШЕЛ ТЫ СО СВОИМИ ИГРУШКАМИ !!! — рявкнул Олег так, что Йерикка от­крыл рот. И, переведя дух, продолжал: — Не пойду никуда. Только с вами, а с вами — хоть на Кощея, — а потом добавил впервые в жизни, без патетики, как должное: — Я русский, Эрик. Русский, а мы своих не бросаем.

Сказал — и слегка удивился этим странным киношным словам, дико прозвучавшим в его исполнении на исходе делового, деловитого XX века.

Или, может, не на исходе века, а в самый разгар Беды? И в этом было все дело?

Олег не знал. Он просто сказал, что сказал. И — совсем успокоился. Йерикка успокоился тоже. Лишь покачал головой и, вздохнув, улыбнулся:

— Что же, по крайней мере, мы все увидим кое-что необычное.

Он не объяснил, что. Но Йерикка с его юмором, на который наложило отпечаток долгое проживание на юге (тут, в горах, не знали такого выражения, а вот на Земле такой юмор назвали бы «черным») вполне мог иметь в виду под «необычным» просто Белую Девку.

Или, по-простому — Смерть.

...Тихо-тихо было вокруг, а старый князь все стоял неподвижно, пока Гоймир, немного повернув к нему голову, не сказал что-то. И тогда сильный, но хриплый голос старого вождя зазвучал над площадью:

— Вот скоро тридцать весен, как стал я над племенем. Вот и те по вас сре­ди, кто вживе помнят, как княжевали меня. Видит вся Верья мое слово — по чести старался я быть праведным князем. Ответьте, люди Рыси — сошло ли то у меня?

Громкое «хвала!» прокатилось по толпе — и снова установилась тишина. Крук чуть склонил голову — он услышал то, на что надеялся.

— Не было от меня обиды никому ни словом, ни делом. Я — князь племени Ры­си Крук! — глаза старика сверкнули. — Я — БЫЛ князем племени. Но слово наших законов есть: князь тот, за чьим шлемом на бой идут. И не быть кня­зем тому, кто шлем снимет, родичей на битву услав. То ли наш закон? — на этот раз ответом ему было молчание, и князь подтвердил сам: — То и есть. Так вот оно: всей Верье в сведомцах быть, что отдаю я стяг племенной внуку моему, сыну сына старшего — Гоймиру. А внука своего, кровь свою — вот отдаю племени — и тому тоже да быть Верье в сведомцах!