Я иду !

Шкляревский Игорь Иванович

«Не верится, что вот над этой крышей»…

Не верится, что вот над этой крышей, плутая в голых зарослях антенн, кружатся сотни голосов неслышных, неслышных сотни плавают сирен. Подумать странно — вот над этой крышей летят живые голоса Парижа. Оледенел. Напрягся до предела. Пучком антенны волосы торчат: плывут мелодии Венесуэлы и бубны Кубы яростно стучат. Откуда-то, уже почти из гроба, морзянка бьет тропическим ознобом. А может, это холод? На рассвете кому-то в двери достучит она и в трижды штемпелеванном пакете: «При исполненьи…» Вскрикнет тишина. Лишь на мгновенье. Только на мгновенье. И вновь бездумность синевы сквозной, как будто в этой радостной вселенной ни подлостью не пахнет, ни войной, как

будто не разбита на участки двадцатого столетья тишина. Ее сердца простукивают часто: — Ты не больна? Ты снова не больна? О тишина сквозной апрельской ночи, тебя до дна прослушивает мир сережкою, у скважины замочной от любопытства вспыхнувшей на миг, ушами чутких радиоприборов, что ловят песни солнца в вышине… Что, тишина, таишь ты: счастье, горе? И с чем ты завтра постучишь ко мне?

«Я иду по земле!»

Я иду по земле! Понимаете, как это здорово? Лугом, лесом пропахший, пропетый отчаянным ветром, легкий, жаркий, упругий, тропою неторною я иду по земле в баскетбольных истоптанных кедах. Я иду и смеюсь от безумной, пронзительной радости, что иду по земле и когда-нибудь вдруг упаду, не дойдя до усталости, подлости, робости, старости, потому что иду и пою у людей на виду!

Бесплацкартные сны

Мальчики

В этом мире два полюса: зла и добра. В этом мире два поезда в райцентр Архара. В окнах старой хибары мелькают слова: «Москва — Хабаровск», «Хабаровск — Москва». Крутолобые мальчики — жесткий вагон — выбегают на маленький скользкий перрон. Злые, сонные мальчики пиво теплое пьют и картошку горячую у торговок берут. И уносятся, гордые, на Иман, на Кухтуй, им колеса нелегкое счастье куют. Эти мальчики дерзкие бескорыстья полны. Снятся, снятся им детские бесплацкартные сны. Снятся посвисты, бульканье вот я — весна! — скрежет жести и бурная ярость весла. Курят в тамбурах мальчики — носят в пригоршнях свет. Вспоминают о девочках, что остались в Москве.

Лес пошел

Этот край дремуч, что ни сопка — ключ, а в ключах-ручьях косяками, потоками, серебристыми токами — форель, форель — голубое сало… Ахнули и загудели скалы! Стрекотнул и замер сучкорез. Из тайги проложенной дорогою хлынул лес… Потоки «МАЗов» хлынули в синеву прогорклую, продроглую, древесинную… Поплыли распадины, скосы, виржи. — Размечтался, черт, держись! И трещат натянутые тросы, и летят фуфайки под колеса. Солнце опускается. — Пошла-а! А когда вылезет ночь из дупла, от мошки завернувшись в дым, слушай картавую речь воды!

Идут на север поезда

В сорок глоток: — Шпарь! Шпарь! Шпарь! Вздрагивают булки и бутылки, ходят руки, оседают гулко клавиши просмоленные шпал. Мы глядим на зори полосатые, что мелькают рыбьим косяком, мы питаемся перед зарплатою манной кашею и кипятком. — На Север! На Север! И — палубой качается полка, и движется сейнер в тумане колком. На Север! На Север! Весна спешит на Север. Зелеными гремучими ручьями летят составы юности моей… — Кому печенье «Север»? Есть папиросы «Север»! Она стоит в проходе с корзиночкой своей… А за окном просторы моей огромной Родины, а за окном березы, березы в черных родинках. А девушке взгрустнулось — и счастье, и призванье, все службой обернулось в дорожном ресторане. И хоть она в движенье от

нас неотделима, плывут березы мимо, и жизнь, и счастье мимо. Но вот опять улыбка над манной, над чаями, над спорами — Пикассо, Ремарк, Хемингуэй.. На Север! На Север! Зелеными гремучими ручьями летят составы юности моей!

Рыбацкая работа

Рыгору Бородулину

Выворочены водоворотами — вот мы! Наши спины обстругали волны. Наши плечи залудило солнце. Наши скулы выточили ветры. Молния — кардиограммой сердца! Всходят звезды, на пути у нас расставленные, как ладошки наших женщин растопыренные. Дребезжат бутылки в каютах. Рыба палубу царапает жабрами. Мокрые узлы на канатах — это наши рукопожатия! А когда мы сушимся на суше, словно рыбины пойманные, немы, чешуей стреляем раковинам в уши, задыха… задыхаемся от гнева. Мы хохочем над баржами над важными, что растрепанную воду разглаживают. Мы ворочаем тяжелую воду. Волокем ее, взбитую, как сливки. Выгребаем красноперые колоды. Из ячеек вытряхиваем слитки. Мы идем, в песок вбивая ноги. Словно весла, блещут наши руки. Мы заказываем по бутылке пива и закусываем колбасой. Ни трески, ни крабов мы не любим, потому что мы их в море ловим!

«За тыщи верст плеснула щука»…

За тыщи верст плеснула щука, а в мокрых зарослях, впотьмах, крапивой обжигая щеки, желанье борется и страх. Я вздрагиваю: ливень буйно ударил в белую кору. Три месяца живу, как будто через минуту я умру. Гляжу на глину, жесть и воду, как будто вижу в первый раз! На ощупь! Сквозь полыни одурь! Сквозь ливня заросли! И вниз! Обрывами. Ах, Ленка, Ленка… Лежу, свищу, бреду в бреду. В бездумье мокрая травинка колышет сонную звезду. Как перед вечною дорогой — ни суматохи, ни заботы, лишь беспричинная тревога и ожидание чего-то…

«В тугих капронных волоконцах»…

В тугих капронных волоконцах под чей-то хрип: — Нажми! Еще! — метнулось пойманное солнце и в лодку плюхнулось лещом. Лещи ворочаются глухо. Весь в складках, в пене, в пузырях залив раскачивает брюхо, и сполохи стоят в сетях. Но вот — знакомая излука. Мы возвращаемся домой. Мы долго вытираем руки хрустящей ледяной травой!

«Туманы над селом Туманы»…

Туманы над селом Туманы, над Гижигинскою губой. В тумане по косе песчаной буксует утренний прибой. Вытягивается, светлеет, освобождаясь ото льда, звенит, от злобы сатанеет и рушит выступы вода. И отступает перед твердью. Прибой! Отбой — Прибой! Отбой… И волны падают в бессмертье вниз головой. Над чаек бестолочью сизой они взлетают на дыбы, и катятся, чтоб с новой силой ударить в каменные лбы!

Поющий свитер

Мороз! И рядом хочется поставить слово яблоко. И что ни вдох — оскомина! И что ни выдох — облако! А солнце бьет по снегу. В автобусы! Насквозь! Клич над лыжней взмывается мохнатым эхом. Ввысь! Бегу и тело чувствую. От радости — молчу. Бегу и не выдерживаю — и кричу! Вверх по откосу — за шагом шаг, за плечи отбросив ветра синий шарф. Горит сияньем северным мой норвежский свитер. О синие ворсинки трется ветер. И свитер мой поет! О! Это песня Сольвейг. Да! Музыки полет! Вот — хором сосны. С потоками борюсь. Качаюсь, солнцем пьяный. Бегу и не боюсь, что я бежать устану. Как женщина предчувствием живого существа, я наполняюсь музыкой и жаждой естества! Так надо! Не насилую, не злю воображение. Я просто слышу звуки и верю их движению!