Я не боюсь
Шрифт:
Он продолжал верещать:
– Я умер? Я умер! Я умер?
Я летел, сопровождаемый тучей слепней.
Я клялся, что никогда больше не вернусь на этот холм. Никогда больше, пусть мне глаза выколют, не буду разговаривать с этим сумасшедшим.
С чего это ему в башку взбрело, что он умер?
Никто, кто жив, не может поверить, что он мёртвый. Когда кто-то мёртв так уж мёртв. И находится в раю. Или, в худшем случае, в аду.
А если он прав?
Если он действительно мёртв? Если его
Он не был моим близнецом и даже братом. И папа не имеет к нему никакого отношения. И кастрюля не наша. Нашу мама выбросила.
И как только папа вернётся, я ему все расскажу. Как он меня учил. И он что-нибудь сделает.
Я почти доехал до дороги, когда вдруг вспомнил о листе. Я сбежал, оставив яму открытой.
Если Феличе вернётся, сразу же поймёт, что кто-то здесь был и сунул нос, куда не должен совать. Я не должен был сбегать в панике только потому, что испугался этого прикованного психа в яме. Если Феличе узнает, что это был я, он притащит меня к папе за ухо.
Однажды я и Череп забрались в его машину. Мы представили себе, что 127-й – космический корабль. Череп был пилотом, а я стрелял в марсиан. Феличе нас застукал и вытащил из машины за уши. Как кроликов. Мы плакали от боли, но он не отпускал. К счастью, из дома вышла мама и дала ему хорошую затрещину.
Мне бы так все и оставить, прибежать домой, запереться в своей комнате и читать комиксы, но я, проклиная себя, вернулся к яме. Облака ушли, наступила жара. Я снял майку и взял палку. Если я встречу Феличе, будет чем защищаться.
Я старался не приближаться к самой яме, но не смог удержаться от того, чтобы не заглянуть в неё.
Он стоял на коленях, под покрывалом с вытянутой рукой, в той самой позе, в какой я его оставил.
Мне захотелось вспрыгнуть на этот проклятый лист и растоптать его на тысячи кусков, я же, напротив, сдвинул его и закрыл яму.
Когда я явился, мама мыла посуду. Она бросила сковородку в мойку.
– Смотрите-ка, кто пришёл!
Она была так разгневана, что у неё дрожала челюсть.
– Можно ли узнать, где это ты шлялся? Я чуть со страху не умерла… Прошлый раз тебе это сошло с рук. На этот раз отец тебе задаст.
У меня не было ни секунды, чтобы произнести что-либо в своё оправдание, потому что она погналась за мной. Я прыгал из стороны в сторону по кухне, как коза, в то время как моя сестра, сидя за столом, смотрела на меня, качая головой.
– Куда бежишь? Ну-ка иди сюда!
Я перепрыгнул через диван, перевернув кресло, бросился под стол, прополз в свою комнату и спрятался под кровать.
– Вылазь сейчас
– Не вылезу. Ты меня побьёшь!
– Конечно, побью. Если вылезешь сам, получишь меньше.
– Не вылезу.
– Ладно.
Словно тиски сжали мою лодыжку. Я схватился за ножку кровати обеими руками, но это не помогло. Мама была очень сильной, и дурацкая железная ножка выскользнула у меня из рук. Я очутился между её колен. Я сделал ещё одну попытку рвануться под кровать, но спасения не было, она поймала меня за штаны и сунула под мышку, словно чемодан.
Я заверещал:
– Отпусти меня! Я тебя прошу! Отпусти!
Она уселась на диван, разложила меня на коленях, спустила с меня штаны и трусы и, не обращая внимания на мои мольбы, откинув назад волосы, начала драть мне задницу.
У мамы всегда была тяжёлая рука. Её шлёпки, размеренные и точные, производили глухой звук, словно пылевыбивалка по ковру.
– Я тебя искала повсюду. – Шлепок. – Никто не знал, где ты. – Второй. – Ты хочешь убить меня. Где ты пропадал весь день? – Третий. – Все думают, что я мать, с которой не считаются её дети. – Четвёртый. – Плохая мать, не способная воспитать своих детей.
– Хватит! – орал я. – Хватит! Я тебя прошу, прошу, мама!
Голос в радиоприёмнике пел: «Мука. Мука и наказание. Радость…»
Я и сегодня хорошо помню эту сцену, словно она случилась вчера. Всю свою жизнь, когда я слышу «Травиату», я вновь вижу себя с голым задом в потолок на коленях мамы, которая, удобно сидя на диване, взбивает мне задницу.
– Чем займёмся? – спросил меня Сальваторе.
Мы сидели на скамейке и бросали камни в нагревательную колонку, брошенную в пшеницу. Кто попадал, зарабатывал очко. Остальные ребята в конце улицы играли в прятки.
День был ветреный, но сейчас в кустах воздух стоял неподвижно, и было душно, и над полями зависла полоска усталых свинцовых облаков.
Я бросил слишком далеко.
– Не знаю. На велике я ехать не могу: зад болит. Мать вчера надрала.
– За что?
– Поздно домой пришёл. А тебя мать бьёт?
Сальваторе бросил и со смачным ток! попал в нагреватель.
– Очко! Три – один. – Затем покачал головой: – Нет. Не бьёт. Она слишком толстая.
– Везёт тебе. Моя, наоборот, очень сильная и может бежать быстрее велосипеда.
Он засмеялся:
– Это невозможно!
Я подобрал камень поменьше и бросил. На этот раз почти попал.
– Клянусь. Один раз в Лучиньяно нам нужно было успеть на автобус. Когда мы подошли к остановке, он уже отъезжал. Мама побежала за ним и бежала так быстро, что догнала и начала стучать кулаками в дверь. И он остановился.
– Моя, если побежит, помрёт.
– Слушай, – сказал я. – Ты помнишь, когда сеньора Дестани нам рассказывала о чуде с Лазарем?
– Помню.
– По-твоему, когда Лазарь воскрес, он помнил, что был мёртвым?