Я, оперуполномоченный
Шрифт:
– Каждый из нас занимается своим делом, – строго сказал Шкурин. – И запомните, что нет дел ненужных. Если партия считает необходимым подковывать граждан политически, то никто не имеет права отмахиваться от такого дела. А вы, сыщики, тем более обязаны быть сознательными.
– Может, закончим уже? – Смеляков поднялся. – Мы тебя честно выслушали, капитан, теперь нам пора за дело приниматься.
Но Шкурин не желал смириться с тем, что его выступление было воспринято как неизбежное зло, которое надо перетерпеть. Он жаждал воспользоваться случаем и доказать важность
– Ты, Смеляков, слишком ерепенишься. – Капитан положил блокнот на стол. – Я только что говорил о важности дисциплины. И политзанятия в МУРе – часть сложного процесса укрепления дисциплины в рядах милиции. Это ты должен усвоить раз и навсегда. Без укрепления дисциплины невозможно повысить социалистическую законность. А без социалистической законности нам с вами грош цена.
Максимов вдруг усмехнулся и с некоторой иронией спросил:
– А что, собственно, это такое?
– Социалистическая законность? – серьёзно уточнил капитан. – Во-первых, это неукоснительное соблюдение законов всеми государственными органами, должностными лицами и гражданами. Во-вторых, это неотвратимость наказания за нарушение закона.
– А главное, – злобно усмехнулся Смеляков, – по-больше пыли в глаза пускать и побольше громких разговоров на эту тему.
Плешков поёрзал на стуле и искоса взглянул на Шку-рина. Капитан решил не заметить брошенной Виктором фразы.
– А вот я думаю, – вступил в беседу Веселов, – что если социалистическую законность рассматривать как неотвратимость наказания, то самое строгое соблюдение этой законности было при Сталине. В те годы не смотрели на ранги, карали всех подряд, на нарах мог оказаться каждый. А сейчас…
– Прекратите молоть чепуху! – Шкурин потерял хладнокровие. – И хватит о Сталине! Партия осудила культ личности и случившиеся в тот период перегибы! Сейчас мы боремся за строгое соблюдение закона, ваши слова… Не нужно демагогией заниматься! Наши законы – самые гуманные!
– Гуманные или не гуманные, – проговорил Смеляков, – разве дело в том, как их назвать? У нас нарушен принцип законности. И нарушаем его все мы, как должностные лица, так и органы в целом.
– Да ты в своём ли уме, Смеляков? – Шкурин залился пунцовой краской.
– Повседневным очковтирательством мы как раз и наносим непоправимый ущерб основополагающему принципу советской уголовной политики – неотвратимости наказания да и всем остальным принципам…
Плешков опустил глаза и тихонько вздохнул. «Только этого мне не хватало, – мрачно подумал он. – Идеологический спор с политуправлением! В нынешней-то обстановке!»
Шкурин вскочил, охваченный яростью:
– Да вы что?! Мы о дисциплине говорим! А вы… Вместо того чтобы проводить линию партии в жизнь, вы тут устроили рассадник беспринципности!.. Ну вы у меня попляшете!
Он почти выбежал из кабинета. Хлопнувшая дверь заставила всех вздрогнуть.
– Виктор, – Плешков утомлённо посмотрел на Смелякова, – зачем тебе это? Чего ты добился? Нажил лишнего врага?
– Мы с ним давно враги, Алексей Александрович.
– Но ведь ты такими разговорами не изменишь систему.
– От пустозвонов
– Не будь мальчишкой… Ладно, давайте теперь к нашим непосредственным делам…
По сообщениям службы наружного наблюдения, неизвестный снова объявился на Киевском вокзале, вёл себя спокойнее, шагал неторопливо, на лице его застыло выражение торжества.
Наружное наблюдение в этот раз работало настолько плотно, что сотрудники передавали объект чуть ли не из рук в руки. В конце концов молодой человек привёл их в восьмиэтажный дом близ метро ВДНХ. Номер квартиры, куда вошёл, был 25.
Получив эту информацию, Плешков немедленно вызвал к себе Веселова и Смелякова.
– Ну что, братцы, похоже, мы добрались до развязки… Срочно езжайте на его квартиру, – распорядился Плешков. – Наружка передаст его вам. Туда же подвезут постановление на производство обыска…
Смеляков повернулся к Веселову.
– Поехали? – спросил тот.
– Да. Подождём около его дома, успеем выкурить по сигарете, пока нам подвезут постановление…
Они сели в служебную «Волгу» и вздохнули.
– Ну что? – спросил водитель.
– Рули на улицу Бориса Галушкина. Там будем ждать наших.
После безостановочных поисков ожидание возле дома преступника погрузило Виктора в какое-то неожиданно сказочное состояние. Напряжение достигло предела, но вместе с тем оно смешивалось с подкатившим состоянием спокойствия, которое ещё не наступило, но вот-вот должно было заполнить весь организм, потому что дело было сделано. Шелестевшая вокруг золотистая сентябрьская листва умиротворяла. Виктор вышел из машины и облокотился на багажник, глядя куда-то вдаль. Мимо прошли две школьницы в коричневых форменных платьях, звонко щебеча о чём-то своём, нестерпимо важном. Возле Смелякова остановилась серая дворовая кошка и, задрав голову, стала негромко мяукать – не то рассказывала что-то, не то спрашивала. Виктор улыбнулся, докуривая сигарету.
Через несколько минут подкатила машина со следователем, который привёз все необходимые документы.
– Ну что? – спросил Веселов, выбираясь из «Волги». – Пошли? Интересно, этот парень любит нежданных гостей?
– Посмотрим.
Они неторопливо поднялись по лестнице. Все молчали, словно предвкушая наслаждение предстоящей сценой. Веселов надавил кнопку звонка.
В коридоре послышались шаги, повернулся ключ.
– Вам кого? – За дверью стоял уже знакомый по фотографиям парень.
– Гражданин Аксёнов?
– Да…
– Антон Сергеевич?
– А вы кто?
– Мы из уголовного розыска.
Аксёнов побледнел. Смеляков никогда прежде не видел, чтобы у человека так сильно менялось лицо. Ему показалось, что у парня каким-то невероятным образом если не вытащили из головы весь череп, то уж лишили лицо всех мышц. Щёки и губы Аксёнова потеряли в считанные секунды форму и обвисли, как мокрая тряпка. Глаза ввалились и потускнели.
– А что случилось? – почти неслышно прошептал парень.
– Хотим с вами познакомиться, если вы не против, гражданин Аксёнов, – бодро проговорил Веселов.