Я, Рейван
Шрифт:
Нас действительно обнаружили.
Удержать «Варяг» было невозможно.
Добраться до шлюза «Ла Фудра» мы не успевали. А если бы и успели, это ничего бы не дало: переход между кораблями уже отсутствовал.
И хуже всего: крыло истребителей «Левиафана» разворачивалось на второй заход.
Мы лежали в выемке, вжавшись в застывшие потёки металла на дне. Обшивка линкора содрогалась: «Ла Фудр» продолжал своё движение. Где-то далеко за пределами «колокола» надсадно визжали движки истребителей. Всё происходящее занимало намного меньше времени, чем описание всего происходящего.
— Уходи, Альфа, — выговорил
— Что?!. — отозвался наушник.
Я встретился глазами с Бастилой. Зрачки её расширились, девушка всё так же тяжело дышала…
— Да, — сказала она одними губами, тут же поджимая их знакомым решительным жестом.
— Уходи, — повторил я. — Альфа! Улетайте! Уводи «Варяг», улетайте!
— Генерал, я вас не брошу!..
— Улетай, Карт, это приказ! Ты знаешь, что делать, ты… солдат! Улетай, спасай команду, делай, что должен, немедленно!
— Мак!..
— Это приказ! Отбой. — крикнул я, сдирая пластырь и вытряхивая из уха зёрнышко рации. — Отбой…
Барабанная перепонка отозвалась болью, словно мою голову пытались выжать через ухо. Мою пустую голову.
Что же я наделал?…
— Мак, — просипела Бастила, хватая меня за руку. — Что теперь…
Я еле слышал её голос в разреженном воздухе: «Ла Фудр» приближался, крушил плиты обшивки, и сотрясение металла чувствовалось всем телом. Было ясно, что девушке тяжело дышать, и я подумал, что надо бы отдать ей свой респиратор. Но джедайка, не отпуская моей руки, покачала головой, сосредоточилась, как всегда делала во время медитации… и румянец вернулся её щекам, синева отступила от искусанных губ. Бастила раскрыла глаза и слабо, но ободряюще улыбнулась.
Что же я наделал.
«Что же я наделал», снова и снова жужжало в голове.
Будь я писателем, обязательно отложил бы описание последующих событий на потом. А сейчас вставил бы какой-нибудь занимательный флешбек про свою жизнь на Земле, про детство, котиков, учёбу, первые влюблённости и так далее, и тому подобное. «Жизнь промелькнула перед глазами» или как-то так.
Ну, раз законы жанра обязывают… а впрочем, к чёрту ваши законы. Я ведь не писатель. Я дебил, умудрившийся остаться без скафандра на внешней поверхности вражеского космолёта. Самостоятельно лишивший себя всякой надежды на спасение. Да ещё и втянувший в эту фатальную передрягу любимую девушку. Которую, кстати, до сих пор даже ни разу не успел поцеловать.
Поэтому я просто, безо всякой литературности расскажу, что было дальше.
А дальше было вот что.
Привлекая внимание Бастилы, я сжал её ладонь, вынул из рукава световой меч и указал вниз, на дно выемки. В ответ она достала свой меч.
Всё было предельно ясно: успеем прорубиться внутрь «Левиафана» — будем жить. Какое-то время. Нет — нет. Помру нецелованным.
Мы переглянулись, расставили ноги и руки, упираясь в неровные края выемки, занесли рукояти мечей…
Громыхнуло. На этот раз совсем иначе, глуше и тяжелее, словно звук шёл из нутра самого «Левиафана». Скрежет сминаемой обшивки прекратился. В первый миг я инстинктивно обрадовался этому: значит, движение «Ла Фудра» остановилось. А в следующий момент понял, почему.
Несостоявшийся брандер оторвался от поверхности линкора. «Ла Фудр» относило в космос.
Как очень быстро стало ясно, вместе с нашим
Всё заняло буквально несколько секунд. Плёнка натянулась так, что её поверхность стала почти плоской, зажимы по краям заскулили и начали отказывать один за другим, всё быстрее и быстрее. Застывая на лету, полетели тугие брызги гермогеля. Первая узкая щель превратилась в разинутый рот, через который в открытый космос с сиплым хохотом утекала наша разреженная, но удивительно родная мини-атмосфера.
В растерянности и отчаянии я посмотрел на Бастилу: мало ли, сам я в космосе новичок, не всё понимаю… Судя по распахнутым глазам джедайки, дело было дрянь.
Я повернулся к «Ла Фудру»: кораблик величественно уносило к звёздам.
Я повернулся к краю «колокола»: «колокола» больше не существовало, плёнка разошлась по всей длине сектора и готовилась улететь вслед за брандером. Давление падало, я чувствовал, как лопаются первые капилляры в коже.
Что должно быть дальше? Респиратор поможет продержаться какое-то время, затем кровь хлынет носом, сразу разлетится застывшими каплями… нет, в космосе сразу ничего не остывает, это миф… значит, и я сразу не остыну, потому что теплообмен… какой теплообмен, о чём я думаю? Бастила!
Я обернулся к девушке. Глаза её были плотно закрыты, губы сжаты в тонкую решительную линию.
У неё ведь даже маски нет!
Я кинулся к ней, схватил одной рукой за плечо, другой сорвал с лица респиратор… предварительно сделав глубокий вдох про запас.
Бастила раскрыла глаза. Я видел, как сухо блестят белки: нарастающий вакуум пил влагу. Девушка оттолкнула протянутую маску, словно перестала понимать происходящее. Кричать было уже бессмысленно, объясняться жестами бессмысленно. Я снова попытался натянуть на девушку респиратор, она опять оттолкнула мою руку, маска вывернулась из пальцев, улетела не знаю куда…
«Она же задыхается, наверное, мозг начал умирать!..», пронеслось у меня в голове.
И тогда я сделал единственное, что пришло мне в голову: схватил Бастилу обеими руками, притянул к себе и изо всех сил прижался ртом к её плотно сжатым губам.
«Живи, любимая!», пронеслось у меня в голове.
А, может быть, и не пронеслось. Кажется, это я уже после придумал. Когда со стыдом и тайным удовольствием вспоминал описываемые события.
Над нами трепетал уносимый в никуда «колокол», под нами грозно дрожал вражеский звездолёт, вокруг нас воцарялся окончательный вакуум. А мы стояли посреди открытого космоса, без скафандров и надежды на спасение, слившись в первом и, очевидно, последнем поцелуе.
Не поверите: в тот момент я был совершенно и бескомпромиссно счастлив.
68
Затем мы, конечно, задохнулись, замёрзли и умерли, я загрузился с последнего автосохранения…
Ха! Поверили? Зря.
Хотя, если честно, проскользнула у меня такая мысль. В тот последний момент, перед самой гибелью. Мол, сейчас, раз, и всё закончится, всё закончится, закончится…
Но ведь я держал в руках девушку своей мечты. И целовал её в губы, пусть пока и плотно сжатые. Ни одна история не имеет права заканчиваться на такой сладостной и щемящей ноте, даже если все остальные ноты в гремящей вокруг какофонии сплошь трагичные и безысходные.