Я сделаю это сама
Шрифт:
– Рехнулась, что ль?
– нахмурилась худая.
– Так немудрено, с такой-то жизни, как вы тут мне нарассказывали, бедная баба, кто вообще такое вынесет, - прозвучала Пелагея из-за шторки.
– Скажи-ка, Пелагея, кто у вас тут больных смотрит? – пухлая женщина смешно упёрла руки в боки и глянула на хозяйку.
– Кто-кто, я и смотрю, - пожала плечами та.
– Ты целитель? – о, ещё и брови нахмурила, тоже смешно.
Только смеяться сил нет.
– Я – кто?
– Как кто? Маг-целитель? Нам тут абы кого не нужно, ясно? – повысила она голос,
Пелагея оглядела собеседницу внимательно, будто та сказала какую-то ерунду.
Впрочем, так оно и было. Какой ещё маг-целитель, вы скажите? Тут бы терапевта приличного, а может, и кого посерьёзнее. Честное слово, не буду больная в офис ходить, возьму больничный и ответственно пролечусь всё время, сколько скажут!
– Ты, Марья, руки-то в боки не упирай и валом на меня не иди, - сказала. – Я барыне твоей не враг. Понимаю, что ей тоже деваться-то и некуда, приказали – и поехала, и теперь ей тут вековать, сколько бог даст. Но хорошо или плохо, долго аль нет – это уж как сложится, и как сами сложите – тоже. Будешь голосить да требовать – и первой весны не увидишь. Глаза пошире раскроешь да сообразишь, что и как – глядишь, и приживёшься. Поэтому ты горло почём зря не рви, да ножками не топай – целее будут. Смотри, слушай и соображай – что у вас теперь и как.
– Прости, - вздохнула пухленькая Марья, подумав. – Но ты ж понимаешь, нам же нужно госпожу Женевьев поставить на ноги. Она ж и в воду холодную упала вчера, и теперь лежит, не шевелится! Она же даже в Бастионе каждое утро, поднималась и по камере ходила – говорила, что если не будет ходить, то совсем рассыплется, а ей ещё отомстить врагам и клеветникам нужно. Нет, я сама не слышала, - вздохнула Марья, - мне рассказывали, когда спрашивала о ней, я-то не в соседней камере была, не рядом. И потом тоже, пока добирались, а сама понимаешь – добирались долго и сложно, два месяца без малого. Она ж говорила всё время, что не всё ещё потеряно, и справедливость непременно победит, потому что иначе не бывает, и потому что бог за всем приглядывает, и не оставит дело так.
– Бежать, что ль, собралась? – нахмурилась вторая тётка, тощая.
– Отсюда не сбежишь, - покачала головой Пелагея. – И зачем? Жить и тут можно.
– А вы госпожа Трезон, вообще помолчите, - сверкнула на тощую глазами Марья. – Вас вот забыли спросить, кому куда бежать.
– Так придёт время, спросите ещё, - усмехнулась та, не пойми, чему.
– И не подумаю. Господина дознавателя при вас больше нет, и господина кардинала тоже нет. Никого нет, только вы. А госпожа оклемается и посильнее вас будет, ясно вам? – теперь Марья наступала на тощую госпожу Трезон.
– Поговори у меня, - нахмурилась та.
– А и поговорю. Нет больше вашей власти тут, ясно?
– Это мы ещё посмотрим, - хорохорилась тощая, но что-то мне подсказывало, что полной уверенности у неё нет.
– А ну брысь обе, - сверкнула на них глазами Пелагея, и обе посторонились, пропустили её к моей лежанке. – Меланья, неси кисель.
Я наконец-то смогла разглядеть Меланью – девочка-подросток, с длинной чёрной
– Придержи, - кивнула на меня.
Девочка подошла, приподняла меня за плечи – с той бесцеремонностью, которая говорит об опыте – а Пелагея зачерпнула ложкой кисель и понесла к моим губам.
Ну вот, дожила, с ложки уже кормят. Это было… как-то неправильно это было, я ж должна сама. Но сама не могу, губы-то еле шевелятся, и глотаю тоже еле-еле. Кисель оказался черничным, несладким, вкусным. Самое то, что я могу сейчас проглотить.
Небольшая чашка вскоре показала дно, и Меланья опустила меня на подушку.
– А воды… можно? Запить, - проговорила я.
Сил как не было, так и нет, и ещё голова разболелась.
– Чего ж нельзя-то, - Пелагея кивнула Меланье, и я услышала, как что-то открывается, дальше определённо зачерпнули – канистра с водой у них тут, или бак?
Девочка принесла глиняную чашку, подала Пелагее, снова приподняла меня и придержала, а старшая помогла мне напиться.
Дальше я снова дремала за шторкой, пытаясь найти такое положение, чтобы не ныла голова. Но увы – слева в лоб как будто гвоздь забили, и как ни поверни эту самую голову, лучше не будет.
– Чего мечешься? – это снова Пелагея. – Твоих я на двор отправила, пусть там пока, потом разберёмся. Нечего им тут базар устраивать посреди избы.
– Есть что от головы? – пролепетала я.
– Чего? – не поняла хозяйка.
– Голова… болит. Кажется, сильно.
Дома я при малейших признаках такого вот приступа боли хватала и пила какое-нибудь лекарство, и с собой в сумке у меня всегда что-то было. А если так прихватит, что и таблетки не помогают – то кто-нибудь ставил мне укол обезболивающего. На работе – Алина, дома – Женя, ему пришлось научиться. А тут что делать?
Вообще я на здоровье не жаловалась. Ну, как у всех – немного суставы, временами голова, в последний год замордовал гастрит, и вот ещё зрение резко стало садиться, мне говорили – работать за компьютером в очках, я сопротивлялась, потому что не люблю очки, но весной уже поддалась, и в очках стало проще. А в остальном, ну… просто сил нет, это ж отдохнуть надо, и силы придут, так?
Пелагея коснулась моего лба – пальцы у неё оказались сухими и тёплыми. Подержала немного.
– Да, что-то у тебя там нехорошо. Погоди, я сейчас.
Она опустила за собой штору, и я слышала сквозь дрёму, как говорила девочке – найти какой-то лист, согреть воды в кухне, и что-то ещё сделать.
– Пей, - внезапно я оказалась приподнята Меланьей, а Пелагея снова из ложки выпаивала мне что-то, какой-то отвар.
Отвар был горьким, но сейчас это казалось правильным – унимало тошноту.
Впрочем, ненадолго. Стоило им только вернуть меня в горизонтальное положение и уйти за шторку, как я поняла – номер не прошёл. Затошнило неимоверно, но я смогла всего лишь повернуться к краю лежанки и свеситься на пол – чтобы меня вывернуло на доски пола, а не прямо в постель.