Я сделаю это сама
Шрифт:
Конечно, у них должны быть амулеты, но всё равно! Или… они же не стали их снимать, скажите, что не стали!
Дарья не обернулась, шевельнулась Настя.
– Настюша, стой! Поворачивайте! – я ломанулась с крыльца, в три шага преодолела расстояние до них обеих, отпихнула с дороги и встала перед Трезон.
– Отлично, все в сборе, - проговорила Трезон по-франкийски. – Что-то вы не торопились, маркиза!
– А должна была? – я обернулась и сказала Дарье: - Проваливайте в дом, обе. Кому сказала?
– Стоять, ни с места, -
– Мамочка, а почему у той страшной госпожи нет тени? – прозвучал в тишине Настёнин голосок.
Я приглянулась… вашу ж мать!
– Ты кто? – прямо спросила я Трезон по-франкийски. – Не сметь мне врать!
Вцепилась в неё взглядом, как это делали отец Вольдемар и маг Асканио, глаза в глаза. И так мне стало жутко, не передать словами. В сто раз хуже, чем когда я говорила с Алёнушкой. Что-то подобное было лишь раз – когда здесь, во дворе, под солнцем я случайно поймала взгляд Валерьяна.
– Я Ортанс Трезон, - проговорила вредная баба, потом поправилась. – Я… была Ортанс Трезон. Теперь я… нечто большее.
И так смешно прозвучало из её уст это «нечто большее», что я не удержалась и фыркнула.
– Ага, три раза большее. Не хочу быть столбовою дворянкой, хочу быть владычицей морскою? Ну, хотела одна, было дело. Да только плохо всё кончилось, не слышала?
Я отчаянно боялась отвернуться, потому что пока я её держу – подойдёт подмога. Но не могла понять, почему не уходит Дарья и не уводит ребёнка, что её держит-то? Господи, помоги, что называется!
Я сделала ещё шаг к Трезон, не отводя от неё взгляда, и увидела, как её глаза постепенно заволакивает чернота. Захотелось что-то в неё швырнуть, не знаю, почему, я пошарила в кармане, наскребла там горсть крошек от памятного печеньица и швырнула ей в лицо.
Она как взвизгнет, как закроет глаза руками, да как завоет, и сзади коты мои как завоют, и люди тоже как заорут в кучу глоток разом! Земля шевельнулась, и вокруг меня заколыхались тени – нечёткие, колеблющиеся и отвратительно чёрные. Отдалённо напоминающие людей. И снова звуки как отрезало.
Заплакала Настёна за моей спиной, что-то зашептала ей Дарья, они придвинулись ко мне. А дурища Трезон открыла свои страшные глаза… Что делать-то, господи? И не только господи, а все, кто тут есть, как защитить своих и прогнать чужих?
Вокруг нас троих как стена воздвиглась какая-то, очень жуткая. И частью этой стены была Трезон, да что она такого вытворила-то, что стала такой? Или всегда была, потому её сюда и спровадили? А меня тогда почему? Чего ты мне не сказал, старичок-бурундучок?
Я вспомнила разговоры мужчин о крови, обтрогала ещё раз карманы, но ножа не было, нет у меня привычки ходить с ножом. Была иголка – хорошая крепкая иголка с большим ушком, ею я сегодня весь день шторы подрубала. Выташила из грудки передника да воткнула в палец. Выдавила кровь – капли три, что ли.
– Помогайте, кто тут
Кровь упала на землю, я не разглядела, куда, но мне показалось, что из земли пошёл дымок. Из мёрзлой земли, на минуточку. И Трезон как подпрыгнет, как завертится на месте, да как завопит!
– Это не я! Это всё не я! Это она! Это из-за неё я здесь! Это она преступница и отравительница, я должна была только смотреть за ней, и всё! Заберите её, кто хочет, заберите, и отпустите меня домой! Я не могу больше здесь быть, я не могу жить в этом убогом доме, есть эту ужасную рыбу, спать на этой жёсткой лавке! Я не понимаю, как она может! Я не понимаю, почему она тут прижилась! Почему она моет стены и полы, и стряпает, и шьёт, и не стонет! Я так не могу! Заберите меня! Верните меня домой! Скажите его высокопреосвященству, что я не могу здесь больше! Да если бы я знала, я бы никогда не согласилась! Да пропади оно всё пропадом, вечно эти мужчины впутают в свои дела, и бежать! То в другой город, то в другую страну, то на тот свет! Проклятый Арно, почему ты меня бросил! Как мошенничать, так вместе, а как отвечать – то мне одной!
Она так самозабвенно вопила, что не заметила скользнувшую сзади тень. Тень подошла и взяла её за плечи, вопль мигом стих. И снова наступила гнетущая, страшная тишина, как будто нас троих отрезали от нормального мира.
Тень встряхнула Трезон, та тихонько пискнула.
– Молчи уже, - проговорила, и я узнала Алёнушку.
– Приветствую тебя, - сказала ей, и поклонилась в пояс.
Настёна снова заплакала за моей спиной, всхлипнула Дарья.
– И тебе привет чужеземка, - сказала та, и глянула на нас своими невозможно синими глазами.
– Нечего сегодня дать тебе, уж прости. Назови, что желаешь, отдам, если буду в силах, пусть только Дарья с дочерью спасутся.
– Это ж венчанная супруга и дитя того, чернущного? – спросила местная нежить.
– Точно. Он их забрать хочет, я не даю.
– Правильно не даёшь, нечего баб и детей забирать. А это твоя? – и ещё раз встряхнула Трезон.
– Говорит – моя, я не уверена. Не то её заставили, не то сама за мной увязалась, хотела прощения для сыновей и чего-нибудь для себя.
– Сыновья пускай сами спасаются. Поздно, ничем она уже им не поможет. Не нужно было ей с чёрным уходить, его посулов слушать.
Тьфу ты, значит – и вправду с Валерьяном спуталась, вот дура!
– Ты заберёшь её?
– Если я заберу её, ограда схлопнется, и вам никогда из неё не выйти. Она невольно не дозволяла, а я по воле да по твоей просьбе. Ещё подержу немного.
– А что делать-то с той оградой?
– Только с той стороны её можно снять. Тому, кто силён и могуч.
– Там такие есть, - выдохнула я. – Только б догадались.