Я, Шахерезада…

Маверик Джон

И если бы грязь оставалась на поверхности зеркала, но она проникла слишком глубоко внутрь и почти лишила меня памяти. Я ничего не помню из тех событий, только отдельные, словно выхваченные лучом света из кромешной темноты сцены. Своего тогдашнего отчима, который потрясает кулаком перед моим носом и грозится убить, если я хоть слово кому-то скажу. Дородную хозяйку кнайпы, с достоинством шествующую между столиками. Помню, как меня почему-то тошнило в туалете той самой пивнушки; и еще бесконечные, мучительные допросы. Почему-то допросы я запомнил особенно хорошо. А то, что совершалось, и не раз, в крошечной комнатке за стальной дверью, начисто

стерлось из памяти… и, наверное, к счастью.

Конечно, теперь-то я хорошо знаю, что именно там происходило. Но тогда, в семь лет, меня постигла почти тотальная амнезия. Я отдавал себе отчет, что что-то такое в моей жизни творилось, но смысл случившегося был от меня сокрыт. До тех пор, пока, измученный странными и болезненными обрывками воспоминаний, я не зашел после школы в городскую библиотеку и, листая подшивки старых газет, не прочитал о скандальном судебном процессе над педофилами из Саарбрюккена и над владелицей кнайпы „Ойле“, некой фрау Х. Упомянутая фрау предлагала своим постоянным клиентам весьма пикантные развлечения с маленькими детьми, и недорого, всего за десять тогда еще дойчмарок…

И о смерти пятилетнего Доминика, случайно задушенного во время подобных забав, которым взрослые дяденьки предавались на досуге.

Сколько детей прошли через кнайпу „Ойле“? Неизвестно… Все пострадавшие были из неблагополучных семей или числились пропавшими. Так что точную цифру никто не знает.

Только об одной оставшейся в живых жертве сексуального насилия писали газеты, о некоем семилетнем Джонни М. О мальчике, которого привел в „Ойле“ собственный отчим, и который предположительно подвергался надругательствам в течение шести месяцев.

И тут кровь бросилась мне в лицо, потому что, хотя фамилия жертвы и не указывалась полностью, мне почему-то представилось, что о моем позоре непременно должны знать все: соседи, учителя в школе, родители моих школьных приятелей, а значит, и сами ребята. Не исключено, что так оно и было, просто мне никто по понятным причинам ничего не говорил, но за спиной, возможно, и перешептывались. А может быть, и нет. К моменту моего злополучного похода в библиотеку мне исполнилось четырнадцать лет, возраст, когда человек уже достаточно взрослый, чтобы все понимать, но еще не достаточно мудр, чтобы смотреть на вещи философски.

А в заключение я прочел — и это добило меня окончательно, — что насильников оправдали. Тело погибшего Доминика так и не нашли. Высказывались подозрения, что его зацементировали в фундамент строящегося супермаркета „Хелла“. А нет трупа — нет проблем. Тем более, что семилетний Джонни М. (то есть я!) на допросах сбивался с показаний, путался в событиях и фактах. Всех подозреваемых освободили прямо в зале суда за отсутствием состава преступления. Вот так. Там еще много всего было написано, но не буду вдаваться в подробности. Я и так уже рассказал достаточно. И не спрашивайте меня ни о чем, я ничего не помню. Я все забыл. Если бы не проклятое любопытство, заставившее меня рыться в газетах семилетней давности, моя жизнь, возможно, сложилась бы совсем иначе. И зачем я открыл этот ящик Пандоры?!

С того дня начались настоящие мучения. По ночам мне снились такие кошмары, какие и злейшему врагу не пожелаешь увидеть. Мне было стыдно смотреть людям в глаза, и я стал сторониться сверстников. Я сам себе казался чем-то нечистым, изгоем, одно прикосновение к которому оскверняет… не только из-за того, что со мной случилось в детстве, но еще и из-за этих снов.

Я и раньше был

трудным подростком, учился плохо. Моей матери и новому отчиму (старого я так и не видел больше со дня его ареста) здорово доставалось из-за меня. А тут — как с цепи сорвался. Перестал разговаривать с матерью. Потому что был уверен, как уверен теперь: она все знала. Стал убегать из дома. А через год — убежал насовсем. Просто взял свое свидетельство о рождении и двести евро из тумбочки отчима и, сев в проходящую электричку, уехал куда глаза глядят. Не думаю, что меня искали, я ведь уже был почти взрослый и имел полное право пуститься в самостоятельное плавание. С глаз долой — из сердца вон, или как там по-русски говорится, скатертью дорожка, Джонни! Здесь, в Блисвайлере, я осел и начал заниматься проституцией, ведь надо же было как-то жить, а на что еще я годился?

Здесь, на берегах Блиса, мне, наконец-то, стало легче, и почти перестали мучить кошмары, осталась только бессонница. Будь он неладен, этот Алекс с его дурацкой привычкой подсовывать мне по ночам черный кофе, да еще ставить синяки по любому поводу. Попробуй, усни, когда все тело болит, и луна, яркая, как прожектор, светит прямо в лицо, и в голову лезет разная дрянь. Нет, не воспоминания, просто мысли. Я ведь сказал, что ничего не помню.»

Глава 5

Конечно, Джонни Маверик кривил душой, утверждая в своем дневнике, что ничего не помнит. Притворялся перед самим собой. Если бы он действительно мог забыть! Но такое забыть невозможно.

Вы можете представить себе семилетнего ребенка в руках троих осатаневших от похоти мужиков? Они чуть не разорвали ему все внутренности, и как он только жив остался?

Он и спустя много лет все так же отчетливо помнил и свой пронзительный крик, и чью-то грубую, потную руку тотчас же зажавшую ему рот. И другую руку, сдавившую горло, так, что маленький Джонни едва мог дышать.

А когда все закончилось, кто-то отволок его в туалет и швырнул, точно использованную вещь, на холодный, заплеванный пол, между писсуарами и раковиной. Потом Маверика долго рвало, и он рыдал, стоя на коленях и вцепившись в края слишком большого для его роста унитаза. А когда увидел на своих трусиках кровь, то и вовсе запаниковал, решив, что теперь-то ему точно конец пришел.

Чего семилетний мальчишка понять не мог, так это сути совершенных над ним манипуляций. Для этого он был слишком маленьким, и о сексуальных действиях никакого представления не имел. Но насилие остается насилием, даже если смысл его пострадавшему не вполне ясен.

В судебных протоколах говорилось, что несовершеннолетний Джонни М. подвергался постоянным сексуальным надругательствам в различной форме в течение шести месяцев. Сам Маверик ничего по этому поводу сказать бы не смог. Дни слились для него в одну мучительно-бесконечную полосу боли, страха… нет, даже не страха, а почти животного ужаса.

Джонни был настолько запуган, что даже маме боялся обо всем рассказать, но могла ли она ничего не видеть? Может ли хоть одна мать, будь она даже глухой и слепой одновременно, не чувствовать того, что творится с ее сыном? Когда мальчик не только не выучил за весь первый год в школе ни одной буквы, но и забыл те, которые знал раньше? Когда он не играет, а сидит, забившись в угол, похудел на пять килограммов, почти ничего не ест, да вдобавок его почему-то постоянно тошнит? Когда он ни с того ни с сего начал каждую ночь писаться в постель?