Я - сингуляр
Шрифт:
Она кивнула, лицо ее медленно застывало, превращаясь в маску.
– Помню.
– Ну и...
Я запнулся, развел руками, испуганный и беспомощный, что не так, а она продолжала смотреть на меня пристально и с тем вниманием, словно под моей личиной заподозрила другого человека.
– Я все помню, – ответила она пугающе нейтральным голосом, словно все эмоции покинули ее тело. – Мы говорили о всех этих штучках, что некоторые люди захотят вставить в свое тело.
– Некоторые? – переспросил я, спохватился: – Ах да, конечно... Некоторые захотят, но большинство – нет. Всякие там слесари, доярки, фанаты
Она покачала головой:
– Вячеслав, мне кажется, ты не уловил важный момент...
– Слава, – напомнил я. – Меня зовут Слава.
Тень неудовольствия пробежала по ее лицу, но кивнула, аристократы не дают себя сбить с прямой дороги всяким мелочам.
– Ты не уловил очень важный момент.
– Какой?
– Мы не говорим о простонародье, – произнесла она ледяным голосом. – Мы говорим о совести народа, о его душе и... когда говорят «соль земли», то имеют в виду не крестьянина в просоленной от пота рубашке, а духовно устойчивых людей, которые и образуют скелет нации.
Я торопливо кивнул:
– Габи, кто спорит?
Она поморщилась сильнее, я с ужасом вспомнил, что ее коробит это «Габи» от посторонних.
– Ты не споришь, – уточнила она, – но ты не то говоришь. Когда ты говорил про эту жуткую трансчеловечность и еще более отвратительную... как ее, сингулярность, я приняла это как игру ума. Просто игру! Одни одеваются орками и эльфами, бегают с мечами в Нескучном саду, дерутся со скифами – это что-то вообще ужасное, другие делают себе костюмы из Star Wars. Вы играете в эту... сингулярность. Я только сейчас начинаю понимать, что у тебя это не игра! И что найдется достаточно безнравственных людей, которые начнут прибегать к этим ужасным новинкам... Я говорю о подключении прекрасного человеческого тела к компьютерам, о вживлении в самое совершенное из чудес природы – человеческое тело – ужасных железок!
– Габи... – прошептал я с ужасом. – Габриэлла...
Она прервала, рассерженно сверкнув глазами:
– Когда ты говорил, что людям придется лопать радий, ты не говорил, что будешь среди этих людей! Вспомни, мы все время говорили про тех людей, у которых нет души! Они уйдут из человечества в железнячники, в нечеловеки, в атомные вихри.
– Габриэлла, – сказал я убито, – но людям не достичь дальних звезд... Даже близких!
Она посмотрела очень рассерженно.
– Ты хотел пройтись по пескам Марса? Пройдешь в скафандре! А до звезд доберутся в звездолетах наши потомки. Не знаю как, но доберутся. Люди доберутся, Вячеслав, а не атомные вихри, у которых с человечеством не останется ничего общего!
Я долго стоял у окна, глядя ей вслед, плавил лбом стекло, а в груди намерзал ледяной ком. Даже в глубоком детстве не чувствовал себя в таком отчаянии, а в том возрасте все воспринималось преувеличенно остро. Это сейчас я вроде бы оброс толстой кожей, но, как выяснилось, вся толстокожесть исчезла, сейчас я весь – обнаженное сердце, истекающее кровью.
Габриэлла ушла, а она не та современная девочка, что не имеет убеждений, которой бы только шмотки, побрякушки, богатый спонсор и возможность выскочить за олигарха. Той, современной, все равно, куда идти, лишь бы клево, весело и не надо думать. Габриэлла же...
– Габриэлла, – повторил я вслух, – Габриэлла... Ну почему так? Габриэлла...
Стена словно
Но из слесарей, домохозяек и фанатов футбола кто-то и хотел бы в сингулярность, это мы их не пустим, но вот вся интеллигенция... жуть, этот огромный слой, все увеличивающийся, уже не слой, а пласт, да такой пласт, что вроде пласт земной коры, на котором горы, реки, леса и множество стран с их нефтью и золотом... эта интеллигенция крепко стоит на своих «нравственных позициях».
Вот взять ту прекрасную, как нам вдолбили со школьной скамьи, творческую и прочую элиту: Пушкин, Лермонтов, Кюхельбекер, всех этих декабристов, что «против царя и за народ», и показать им наш мир? Сказать, переселяйтесь, ребята, сюда. У нас тут телевизоры, холодильники, компьютеры, медицина... Да все ужаснутся одной только мысли, что нельзя сечь крепостных, а деревенских девок пользовать для половых нужд, что придется отпустить на волю... нет, крепостных вообще не будет, все равны, ужас какой, равны с чернью, даже дворяне должны служить или работать, нельзя будет приезжать в свое родовое имение, его отберут...
А ведь мир той интеллигенции отличим от нынешнего только в мелких деталях! В сравнении, конечно, нынешнего с сингулярным. Самая косная сила не слесари – эти хоть и не все, но готовы учиться, однако русская интеллигенция устроилась настолько удобно, что уже не сдвинуть с судейского места. Учиться ничему не будет и не может, сама учит «высокой духовности», хотя не понимает, что это, но это не помеха, а повод туманно и возвышенно поговорить о трансцендентности, непознаваемости, ведь у духовности нет дна и потому нет точного обозначения, алгеброй гармонию не измерить, это надо чувствовать, а не понимать...
От этого «чувствовать» рукой подать до «верить», что для такого, как я, дико и оскорбительно. Но для русской интеллигенции верить – это состояние души. Для нее верить – это принадлежать к избранному кругу. Причем верить нужно не именно в Бога, в него можно и не верить, но обязательно верить в соборность и духовность, в глубинность нравственных помыслов русского народа, который сам о них не знает, но это знает русская интеллигенция...
Конечно же, ни один из этих русских интеллигентов не войдет в сингулярность уже потому, как сказала Габриэлла, что с ужасом и омерзением отшатнется от нее, как от чего-то ужасного, сатанинского, технологического.
Я сделал усилие и, сделав шаг назад, перевел дыхание. Да, технологичность и интеллигентность по-русски несовместимы. В России интеллигенты всегда выступали против любых технологий, те якобы вытесняют духовность, соборность и разрушают нравственность.
У русской интеллигентности есть платформа, есть база, есть убеждения, от которых не откажутся. С этой точки зрения и Сергей Константинович, и Людмила Николаевна, и Игорь Арнольдович, и, конечно, Габриэлла куда нравственнее меня, что все еще без четких и железобетонных критериев и ориентиров в быстро меняющемся мире.