Я собою рискну

Горелов Валерий

Старая скамейка

Старая-престарая скамейкаВ парке мается уже почти полвека.Она – как неразменная копейкаДля бегущего от жизни человека.Тут в приюте никому не отказали,Даже тем, кто губы искусали в кровь.И не тем, кто страхами и местью прозревали,И не тем, кто врали про любовь.На ней спали и поэты, и бродяги,Себя пытались убивать и хулили власть.Тут были сумасшедшие, и были доходяги,И любая логика превращалась в страсть.Теперь нельзя свою игру переиграть,Если уже умер или смерти ждал.Их отсюда забирали отпевать,Но за приют никто спасибо не сказал.Нынешняя осень – рыжая и злая,А фальшивит, как расстроенный рояль.И, может, это многоточие

или запятая,Но, оказалось, приходила Вселенская печаль.

Танцплощадка

От танцплощадки в горсаду – мутный силуэт,Она была раздавленная бременем.На ней звучали композитор и поэт,Но тоже были съеденные временем.Тут танцы начинались в сентябре,И пока что струны пальцы зажимали,А последний мотылёк бился в фонаре;Музыканты пели и играли.Для отчаянных, влюблённых и счастливцевВсегда играли что-то побойчей,А для скромных, грустных и ревнивцевЗвучало то, что звали «Yesterday».А мы своих подружек обнималиИ слушали, дыхание затая,Как медленно засовы открывалиНа двери «Отеля Калифорния».На крохотном помосте запоёт гитара,И воскреснут композитор и поэт,Когда объявит медная фанфара,Что весь репертуар ещё не спет.

Тонкий свитерок

Подбивает к берегу тоненький ледок,Чайки скачут по прибрежным валунам,Прохлада забирается под тонкий свитерок —Уже тепла и холода примерно пополам.Прилипшая газета бубнит, как пулемёт,И где-то рядом каркает ворона.Наверное, газета читателя зовёт,А ворона матерится для фасона.Я один на этом берегуВозле ржавого подобия мангала.Уже снег пообещали к четвергу,И яхты разбежались от причала.Мне кажется, недавно лето повенчалось,У него в невестах – трепетная осень,Она в багрянец с золотом одета,И для них на небе расцветает просинь.У меня хандра от одиночества,Меня зовут, а я не слышу голоса.Но, когда не веришь в наветы и пророчества,Не забудь, что есть на свете чудеса.

Упрёк

Я уснул за письменным столом,И то ли в лунных бликах, то ли в отраженьях,Я опять себя увидел слабакомВ своих самых главных объясненьях.Это моя память – цыганка-лихоманка —Мне же мои тайны продаёт,И у меня с ней снова перебранка,И она меня по новой упрекнёт.Что не сумел переступить порог,А что было, никогда не повторится.Мне было дано, а я не смог,И самому с собой не примириться.А упрёк – как беспробудный сон,Он ни в ноту и ни в рифму не ложится,Он и гром, и колокольный звон,А если и умрёт, то возродится.Но я живой, блуждающий в потёмках,И пусть это звучит, как некролог,Я высеку на памяти обломках:«Ты прости меня, что я не смог».

Утро

Над Мясницкой утро зацвело,Побудку барабанит барабанщик,Просыпается Бульварное кольцо,Если дважды позвонил дедушка-трамвайщик.Уже на Чистопрудном школьники галдят,А карасище на пруду делает кульбит.Уже и липы потихоньку золотят,И шмель мохнатый над гортензией кружит.Витрины с зазеркальем взялись поиграть,А у скамейки голуби воркуют.Они пытаются прохожим рассказать,Как по бабушке-кормилице тоскуют.Ждут горячий хлеб на углу у булочной,Тут свой дух и свой ангажемент.Здесь каждый дом в архитектуре переулочнойИмеет свой особый постамент.Москва красива и чиста, как небосвод,Поклонилась утренней Звезде.Это значит, что Благая Весть придётПо освежающей сентябрьской росе.

Чудеса

Здесь уже давно беспросветно серо,Солнцу не хватает силы улыбнуться.Всё вокруг настолько отсырело,Что воробей не может отряхнуться.Кругом дроблёный щебень вперемежку с глиной,Под серым небом на самом крае света,А добрая волшебница взмахнула пелеринойИ ушла по краешку рассвета.И

свет явился, розовый и нежный,Мы на него смотрели и влюблялись.Он, как музыка Шопена, совершенный,И все мы снова жизни удивлялись.Нас удивляло всё, что неподкупно,И пусть вместо точки будет запятая,И всё пребудет просто и доступно,Ведь мы видели цветенье Иван-чая.Неразделимы жизнь и волшебство,Пусть будет вечной вера в чудеса.Не поленитесь выглянуть в окно:Где-то ветер ваши раздувает паруса.

Рябинник

Кусты рябины полыхали,И они от поцелуев захмелели.Мы многое ещё не понимали,И что-нибудь, наверно, проглядели.Юность не пленить и не догнать,Она – как солнечные блики на воде.Кто жизнью упивается, не умеет ждатьИ покориться собственной судьбе.Мы не верили, что есть предназначенье,И сами собирались выбирать.Для нас рукопожатие значило прощенье,Тогда мы и за честь умели постоять.Нас сверстницы совсем не замечали,Но мы себя пытались проявить,Когда «Зоську» перед окнами пиналиИ друг другу оставляли покурить.Тут всегда отваги про запас,Но даже самый смелый испугалсяИ состроил тысячу гримас,Когда случайно к девочке прижался.Но кто-то же в рябине целовался,Тут остаётся только помечтать.Пусть кто-то поскользнулся, а кто-то удержался,Но мы все Родину любили, как родную Мать.

Архангел

Я увидел во сне облака парусовИ хохотал, заплёсканный волной.Почему-то тают тени городов,Когда чайки кричат вразнобой.Роза ветров не в страстях расцветает,Она для тех, кто бредит парусами,А для того, кто роли исполняет,Мечты всегда останутся мечтами.А где-то рядом по-другому рассуждают,Здесь добро и зло замерят коромыслом,А чувства от поступков отделяют,Всё это величая здравым смыслом.А я в каждом подростке себя узнаю:У юности много похожих манер.Я как-нибудь ей точно позвоню,Ведь я – её извечный кавалер.А коли меня вспомнить захотят,Знайте, что я жил своим умом.А порывы добрые не спят,Когда с тобой Архангел за письменным столом.

Честь и совесть

Блеснула матово рапира,И ранен один дуэлянт,Но струйка крови никого не примирила,И требует реванша секундант.Но дали занавес под всхлипы милых дам,Потом с героев посрывали аксельбанты,Растолкали их по пыльным сундукам,И зачехлили контрабасы музыканты.У вельможных дам – любовь и сумасбродства,Ох уж эта верность слову и отвага!А непременным инструментом благородстваУ них дуэльный пистолет, рапира или шпага.И эти охранители голубых кровейПлатили крепостными по долгам,Они крестились лицемерно на маковки церквей,Всё позволялось русским господам.Рано занавес, конечно, опускают,Ведь пьеса-то еще идёт,Кого-то снова в аксельбанты наряжают,И уже скоро – новый поворот.Не зря же музыканты струны расчехляют.

У неё

У неё мама из советских баронесс,А папа вроде как художник-маринист,Она в детстве танцевала полонез,А я осваивал художественный свист.У неё песочный образ от Кавалли,И лицо в рекламе сладострастья.А тут опять во сне обворовали,В голове одни деепричастия.У неё расписаны банкеты,И чулки в медузах золотых,А у меня вонючие котлетыИ бутылка водки на троих.У неё большая перспективностьВ закрытых вечеринках и эскорте,А тут в кишках – похмельная противностьИ изжога вишенкой на торте.У неё на банковских счетахТолько иностранная валюта,А у меня мозоли на рукахИ всего-то курс пединститута.У неё, как у радистки, позывные,Она теперь Шалунья и Проказница.Съели тебя годы нулевые,Моя первая любовь и одноклассница.