Я – террорист
Шрифт:
– Вась, дорогу на военный аэродром знаешь? – спросил он. – Кати туда!
Меня раздражало, что даже сейчас Никитин молчать не мог, а потом я понял: говорил он без умолку, чтобы снять напряжение, успокоить ребят. Если будем молчать, может случиться нервный срыв, истерика.
Понял и сам заговорил громко, впервые с начала операции. Конфету в рот сунуть не забыл.
– Ребята, хотите загадку? Сроду не отгадаете!
– Давай, Хмырь! – поддержал Никитин.
Я видел, что ребята прислушиваются, приободряются, почувствовали, что ничего плохого с ними
– Слушайте, – начал я. – К реке подошли два человека и увидели лодку. Но она оказалась одноместной. И все же они благополучно переправились и пошли дальше. Отгадайте, как они сумели переправиться?
Ребята молчали. Я думал, что они меня не слушали, не воспринимали. Но вдруг в тишине одна из девочек тихо произнесла.
– Они с разных сторон к реке подошли. Один переплыл в одну сторону, а другой обратно.
– Вот это да! – захохотал Никитин. – А я сижу, думаю, как же они ухитрились? Сроду бы не угадал… Ну, ты молодец! Отличница, наверное?
Ребята зашевелились, оживились, стали смелее оглядывать нас.
– Ну, чего молчишь, отличница? Как тебя зовут? – спрашивал Никитин у девочки, разгадавшей загадку. – Любовь Васильевна, как она учится?
– Лида хорошо учится, – ответила бесцветным голосом учительница. Она еще не пришла в себя. Носик ее по-прежнему был неестественно розовый.
– И зовут тебя хорошо, – говорил Никитин девочке. – Знаешь, даже стихи есть про тебя: хорошая девочка Лида в нашем Ростове живет. Я с именем этим ложился, я с именем этим вставал… «Хорошая девочка Лида!» – на парте своей написал…
– Милиция… За нами… – хрипло сказал водитель и прокашлялся. До этого он все время молчал.
Послышалась сирена. Я приподнялся, выглянул и заволновался сильней, крепче сжал в руке автомат. Нас догоняли две милицейские черные «Волги» с мигалками. Одна сходу обогнала нас, помаргивая фиолетовым фонарем на крыше, и пристроилась впереди. Другая осталась сзади. Не дай Бог, попытаются остановить, стрелять начнут! Что тогда? Тоскливо и тревожно было на душе. Но обе «Волги» не сбавляли хода. Никитин тоже выглядывал, следил за милицией. Убедился, что они не останавливают нас, а просто сопровождают, и произнес:
– Молодцы! Сообразили… – и громко обратился к ребятам. – Видите, как президентов вас везем. И спереди мигалки, и сзади! Когда б вы еще так прокатились! А вы боялись? Моя милиция меня бережет, – засмеялся он.
Напряжения больше не было в автобусе. Ребята смотрели в окна. Учительница тоже оглянулась, посмотреть на милицейскую машину, идущую сзади. Лицо у нее успокоилось, глаза оживились. Отошла.
– Аэродром, – произнес водитель.
– Кати к воротам. Если закрыты, остановишься.
Ворота были закрыты. На площади пустынно. Похоже, о нас сообщили, и здесь подготовились. Я напрягся, сжал автомат – первое препятствие! Как поведут себя власти? Все зависит от первого шага. Вспомнилось, как семейный ансамбль «Семь семионов» попытался захватить самолет, чтобы удрать за границу, и как их расстреляли. Погибли тогда и заложники. А если и теперь
Никитин, пригибаясь, подошел к учительнице.
– Любовь Васильевна, теперь все зависит от вас. Вы спокойны? Вы можете меня слушать?
Учительница кивнула.
– Любовь Васильевна, вы видите, мы никому не делаем зла. И никого не тронем, если нас не будут трогать. Вы сейчас пойдете к ним и скажете, что у нас автоматы и взрывчатка. Вот видите, – указал Никитин на сумку, возле которой сидел, казалось, совершенно безучастный ко всему Сучков. – Стоит повернуть вот эту штучку и на месте автобуса будет большая яма, и от нас всех ничего не останется. Нам терять нечего, а детям жить да жить… Что нам нужно? Нам нужно всего лишь, чтобы открыли ворота, и мы въехали на поле. Идите и скажите, если через пять минут ворота не будут открыты, нам ничего не останется, как убить одного из ребят. Предупредите их, виноваты будут они. Все понятно?
Учительница снова кивнула.
– Идите, и непременно возвращайтесь! С вами детям будет спокойнее. Если не вернетесь, значит, нам отказали. Придется убивать… Да, возьмите эту девочку, – указал он на все еще дрожавшую девчонку. – Оставьте ее там, а то, как бы ей плохо не стало… Вась, открой двери!
Учительница вышла, помогла сойти вниз всхлипывающей девочке.
Мы видели, что из одной машины быстро и уверенно выскочили два милиционера и стали ждать, смотреть, как подходят к ним учительница за руку с девочкой. Сошлись, слушают учительницу, поглядывают в нашу сторону, расспрашивают, что-то доказывают учительнице, уговаривают. Она их в свою очередь убеждает в чем-то. Говорили минут пять, не меньше. Любовь Васильевна повернулась к нам, пошла медленно, тяжело, так тяжело, словно пудовые цепи к ногам привязаны, следом волочились.
– Ну что? – нетерпеливо спросил Никитин.
– Сейчас откроют.
– Слава Богу! – выдохнул Никитин. – Боялся, солдафоны намудрят себе на шею.
– Они хотят с вами встретиться. Переговорить…
– Перебьются.
– Спрашивают, что вы хотите? Что вы задумали?
– Придет время, расскажем.
Через долгих две-три минуты железные ворота дрогнули и поползли в стороны.
– Вася, поехали!
Автобус заурчал весело и покатил в ворота. Обе милицейские машины въехали вслед за нами.
– Вася, жми – вон туда! – на чистое поле. Там остановись… Дальше полетим на вертолете… Любовь Васильевна, вы теперь наш главный и единственный посол! Идите к ним, передайте наши требования: нам нужен вертолет, чтобы лететь в Иран, и десять миллионов долларов. Как только баксы будут на борту, мы всех отпускаем и летим в Иран… Еще раз предупредите их, пусть не вздумают штурмовать. Погибнут дети! Разве жизни их стоят десяти «лимонов», а что для страны эти несчастные «лимончики», когда министры Гайдара миллиарды за рубеж гонят. Пусть не жадничают, поделятся! Так и передайте им… И пускай пошевеливаются, не тянут резину.