«Я вернусь, мама!..»

Славкович Даир Федорович

— Ох и мучается народ! — горестно вздохнула Алена Максимовна. — Пошли, Валя, молока дадим людям.

Мать с дочерью не сделали и десяти шагов, как послышался оглушительный треск. Беженки бросились с дороги к дому.

Из-за поворота выскочили мотоциклы с солдатами в шлемах и в желто-зеленых комбинезонах. Возле усадьбы Будников отряд остановился.

— Ой, мамочка, немцы!.. — испуганно прошептала Валя.

— Они, детка! Молчи… — Мать прижала Валю к себе.

Один мотоцикл, отделившись

от группы, мелькнул между деревьями и выскочил прямо к крыльцу. Мотор смолк.

Солдат настороженно осматривал двор.

— Кто ест хозяин? — наконец отрывисто спросил он.

— Хозяин на заводе, в кузне, — ответила Алена Максимовна и крепче прижала дочь. Девочка с ужасом смотрела на живого фашиста.

— Кто ест они? — немец кивнул в сторону беженок, которые, сбившись в кучку, стояли у крыльца.

— Пришлые. От войны убегают.

Солдат в упор рассматривал худых, усталых женщин, их запылившуюся одежду, стоптанные, разбиты башмаки.

— Гут, — удовлетворенно бросил он. И резко, будто прозвучала автоматная очередь, спросил: — Руссише зольдат ест?

— Какие солдаты? — удивилась Алена Максимовна. — Одни мы.

— Юдэ, комиссары, большевики ест? — последовал вопрос.

— Откуда? Наша семья живет здесь, да еще одна женщина. Вон ее хата. — Жена кузнеца указала на дом Мальвины.

Немец еще раз окинул усадьбу колючим взглядом Потом мотоцикл развернулся на дорожке и выехал со двора. Фашист подъехал к своим и что-то сказал им. Коротко посовещавшись, мотоциклисты умчались дальше.

Алена Максимовна взглянула на женщин и, словно старым знакомым, сказала:

— Напугались, милые? Такая напасть…

— Мы-то ладно, — вздохнула та, что была с ребенком. — Дитя вот никак в себя не придет.

— Ничего! Не век же они у нас будут. Надо как-то пережить лихое время. Валюша, принеси молока.

Валя убежала в хату и вернулась оттуда с большой глиняной крынкой и кружкой в руках. Она налила молока, подала малышке и участливо смотрела, как та пьет, вцепившись в кружку дрожащими ручонками.

Попили молока и женщины, передавая кружку одна другой. Они уже прощались с гостеприимной хозяйкой, когда к ним подошел кузнец.

— Ну, добрело лихо и до нашего тиха, — сокрушенно покачал головой Николай Романович.

Будто в подтверждение его слов на дороге показался конный отряд фашистов.

Первым во двор въехал толстый офицер. Он осадил белого жеребца в полуметре от Вали, так, что морда коня нависла прямо над ее головой, — и ткнул резиновой плеткой в пустую крынку в руках девочки.

— Мильх!

Валя испуганно молчала.

— Млека!

— Нет молока, — развела руками жена кузнеца, выступая вперед и загораживая собою дочь. — Своя семья немалая, да вот людей напоили…

Офицер

повернулся к солдатам и что-то приказал им. Те спрыгнули с коней, бросились кто в хату, кто в погреб, кто под навес. Тотчас из-под навеса, суматошно хлопая крыльями, начали вылетать куры. Прямо под копыта коней выскочил большой рыжий петух. Один солдат снял с плеча винтовку. Раздался выстрел. Раненый петух упал, потом вскочил и бросился обратно под навес. Незадачливый стрелок, подогреваемый насмешками остальных солдат, ринулся за ним.

Этот спокойный наглый грабеж казался настолько невероятным, что в первые мгновения и Николай Романович, и его жена, и женщины застыли как в столбняке: да возможно ли все это?..

Немцы деловито тащили из хаты, из погреба картошку, яйца, сало. Вскоре во дворе запылали небольшие костры, зашипели, запрыгали на сковородах кусочки сала, зафырчала яичница. Солдаты открывали ножами жестяные банки с консервами, отстегивали от ремней алюминиевые баклажки в зеленых чехлах Они расселись прямо на траве, а офицеру и его помощникам с нашивками на рукавах вынесли из хаты стол и скамейку.

Женщины хотели незаметно уйти, уже сделали несколько шагов к калитке, но долговязый часовой вернул их грозным окриком: «Цурюк!»

Офицер, покончив с едой, сказал:

— Я сделайт фото, как ми ест вас освобождайт и как ви радостно встречайт армия фюрера. На дорога!

Беженок, Николая Романовича, Алену Максимовну и Валю, выгнали на дорогу, подталкивая прикладами автоматов, поставили в ряд. Толстый офицер вертелся перед ними на коне, недовольно морщился:

— Ви плехо радовайсь! На ваш лицо мале счастья!

Не слезая с лошади, он начал наводить фотоаппарат. Девочка на руках у беженки вдруг заплакала.

— Не плакайт! — закричал офицер и подскочил к женщине. — Ви сривайт фото!

— Пан офицер, — взмолилась женщина, — дитя больное.

— О, доннерветтер! — выругался толстяк и, ударив женщину плетью по плечу, развернул коня и поскакал прочь. За ним последовали остальные немцы.

— Вот и познакомились с «освободителями»… Чтоб их, гадов, земля поглотила! — Кузнец еле сдерживал себя, сжав кулаки.

Внезапно в той стороне, куда ускакал отряд, послышался выстрел, другой, началась беспорядочная стрельба.

— Батюшки! — всплеснула руками Алена Максимовна. — Убивают кого-то…

— Э-э, нет, — возразил кузнец. — Похоже, им самим горящей головешкой в морду ткнули. — И добавил: — Однако с дороги нам лучше убраться.

Подавленные происшедшим, они вошли во двор и тут увидели Красулю. Корова ходила за плетнем между деревьев.

— А где же Кастусь? — забеспокоился Николай Романович. — Куда он мог пропасть?