Шрифт:
Мне нравятся поезда, дороги, тишина, книги, люди, которые меня не трогают, а просто сидят рядом. Так уютно. Неизвестно, что будет дальше. Все, что знаю, так это то, что черный человек ест меня, смакует, отрезая по маленькому кусочку каждый день.
Мне кажется, что Слава Лучнев — это робот, который понимает важность этого мира, наслаждается тем, что часы тикают на стенке, что люди прячутся в дождь, что девушки пахнут цветами, что мир вокруг маленький, и кроме этих мелочей ему ничего не светит.
Нас
Меня интересовало только то, как можно сойтись с людьми. Мои сессии были закрыты на «отлично», только практических знаний не хватало. Трудно быть психологом, когда ты интроверт, который не может помочь сам себе.
Спросите меня: «А зачем ты живёшь?», а в ответ получите сухое «Понятия не имею». Ну правда. Ни малейшего понятия.
— Смерть, ты помнишь меня? — шепчу, опуская микрофон, чтобы спуститься еще на пару ступеней вниз. Лестница становится ржавой, сильно трясущейся. Медленно ставлю ногу на ступеньку, но она проваливается в дыру. Успеваю поставить ногу на соседнюю ступень. Дальше идти не хочется. Смотрю за тем, как ступенька проваливается в темноту. И мне страшно… Мертвому, и страшно!
Страшно умереть еще раз…
Психологи говорят, что страх — это надуманное. А та же боязнь высоты, к примеру, это защитная реакция организма. Инстинкт самосохранения бьет по голове, поэтому нам страшно. Кому-то нравится получать дозу адреналина со страхом, и тогда в дело вступают прыжки с парашютом и прочие экстримальные штучки. Ну, или же игры в жанре «хоррор» для особо трусливых. Становится смешно, когда на ум приходит один из персонажей таких хорроров. Вроде бы его звали Майлз, Майлз Апшер. Бледный, испуганный, бегущий по коридорам страшной больницы от психа с дубиной в руках. Моя кожа так же бледна, хотя мне приходится не бежать от смерти, а медленно идти по лестнице ей навстречу.
Смерть меня не помнит. Я так изменился с тех пор? Или же он просто не хочет отвечать мне? Или он не слышит ничего, кроме слов, написанных Высоцким?
Поднимается сильный ветер, лестница шатается сильнее.
— Что за чертовщина?
— Декламация не должна быть приостановлена из-за погодных условий! — вскрикивает Смерть.
Ветер проникает под рубашку, впитывается в кровь, приливает к мозгу. Меня словно бьет чем-то тяжелым по голове. Перед глазами появляются картинки, что сменяются одна за другой. Это все похоже на презентацию старых фото.
Воздух заканчивается. Только сейчас осознаю, что все это время мои легкие могли сжиматься и расширяться. Хватаюсь за ткань рубашки, сжимая ее.
Мать возвращается с работы. Кладу книгу
В тот момент читаю Эрика Берна и его наблюдения в познании психологии. Мать захлопывает дверь, останавливается передо мной, ставит сумки на пол, развязывает шарф, пропитанный ее любимыми духами. От нее веет холодом.
— Он меня просто трахнул, — сейчас эта ситуация напоминает мне историю с матерью Крота. Конечно, узнавать о том, что муж с другой, больнее. Но осознавать то, что ты всю жизнь ищешь свое счастье, а это самое «счастье» видит в тебе только игрушку для секса, очень сложно.
— Он… он же говорил, что ты ему нравишься.
— Он просто повалил меня и трахнул! Господи! — вскрикивает мать, скидывая прямо при мне свое смятое единственное выходное платье. Я вижу синяки и красные отметины по всему телу.
Ее зеленые, помутневшие от старости глаза, изрезанные лопнувшими капиллярами, наполняются слезами. Она накидывает халат и смотрит на меня. В наушнике Лана Дель Рей поет про большие глаза. В реальности я вижу большие глаза своей матери, глупой женщины, которая не такая, как мать Крота, но так же ищет счастья. Та в одном мужчине, моя — во всех, кто подойдет. Она напоминает мне школьницу, которая идет на свидание и не знает, какие туфли ей подойдут. Поэтому она берет все, мерит, покупает. И раз за разом, приходя на свидания, зарабатывает мозоли от плохой обуви. Почему? Потому что она невысокая и не знает, что обувь на низком каблуке намного удобнее высоких шпилек в пятнадцать сантиметров.
Вот так по нашим городам
Без крови, пыток, личных драм
Катился день, как камнепад в ущелье.
Всем сразу славно стало жить!..
Боюсь, их не остановить,
Когда внезапно кончится веселье.
Настоящего чтеца ничего не остановит. Спускаюсь вновь. Только вот новый прилив кислорода меня не радует. Горло что-то сжимает, хоть галстук и расслаблен. Микрофон опущен, мои волосы растрепаны, рубашка расстегнута, читаю в пустоту, спускаюсь по совсем гнилым, замазанным наспех ступенькам.
Говорят, что общее горе сближает. Так, впервые за все эти годы мои уши услышали голос, исходящий из соседней части дома. Да-да. Той самой части, в которой горела старуха.
Но это был не просто голос, это был плач, причем скорее детский, нежели старческий.
Много лет тому назад мы заколотили эту часть в надежде, что она станет просто плохим воспоминанием о прошлом.
Вскакиваю с кровати, спешу к заколоченной стене. Прижимаюсь тонкими пальцами к ней, прощупываю неровности. Затем слушаю. Сначала тишина, потом шуршание. Нечто тоже подходит к стене, слышно, как оно прислоняется к ней.