Яд
Шрифт:
С девочками дело обстояло несколько хуже. Многие из девочек были мертвенно бледны, и ноги под ними подкашивались. Их охватил непомерный страх, что они не сумеют ответить на вопросы пробста. Впрочем, некоторые из девочек, с отчаянием вспоминая заученное, бормотали про себя какие-то тексты.
В обоих рядах конфирмантов чувствовалось нервное напряжение. Многие из благочестивых мальчиков думали: «Дело дрянь, но все-таки как-нибудь выплыву».
Абрахам не очень-то страшился предстоящих вопросов пробста, однако он был крайне подавлен. Глаза матери, увиденные
Неожиданно он подумал — а что было бы, если бы в церкви сейчас вдруг раздался голос, — быть может, голос его матери, — который прервал бы все это фальшивое церковное притворство и разоблачил бы всю эту комедию, которую люди разыгрывали друг перед другом. Или если бы этот голос назвал его имя, имя Абрахама, готового первым произнести ложь.
Но, может быть, среди всех остальных только лишь один Абрахам был лжецом и лицемером?
Абрахам стал посматривать на тех мальчиков, которые стояли вблизи. Нет, он был отнюдь не самым плохим из них. Тем не менее мучительное волнение все более и более охватывало его, и до его сознания совершенно не доходили те псалмы, которые он пел вместе с остальными мальчиками и девочками.
Но вот пробст Спарре, отойдя от амвона, стал медленно приближаться к конфирмантам, чтобы начать опрос.
Лицо пробста стало серьезным и задумчивым; на ходу он заглянул в свой требник — в него были вклеены листки, на которых значились фамилии конфирмантов, а перед фамилиями стояли столбики цифр.
Да, нелегкое дело провести экзамены с той точностью, которая позволила бы каждому конфирманту получить именно свой вопрос. Нелегкий труд — задать эти вопросы так, чтобы прихожане и капеллан не заметили бы, как пробст перескакивает от темы к теме.
Но когда пробст Спарре остановился перед Абрахамом, лицо его просияло. Вот тут не приходится бояться. Тут можно будет задать любой вопрос. И поэтому пробст Спарре решил начать опрос с Абрахама.
Он задал мальчику тот вопрос, который случайно пришел ему в голову первым.
— Скажи, мой дорогой Абрахам Левдал, в какую личность ты веруешь! Ответь мне на это, согласно тексту второго раздела.
— Я верую в сына нашего господа Иисуса Христа, — твердо ответил Абрахам.
Пока пробст приближался к нему, Абрахам дрожал всем телом. Когда он услышал первый вопрос, он сразу же успокоился. Он привык ежедневно упражняться в ответах на вопросы катехизиса, и теперь, когда его спросили, все вошло в свою обычную колею, и вся церемония лишилась той торжественности, которая чуть было совсем не подавила его.
Теперь на все вопросы он готов был отвечать уверенно и твердо, глядя прямо в лицо пробсту. Тот начал:
— Состоит ли величайшее благо в том, чтобы знать Христа?
— Да, ничто другое не может дать спасения; ибо во всей поднебесной нет ни одного другого имени, данного людям, которое могло бы даровать нам спасение.
— Скажи, Абрахам, — продолжал пробст, — каким образом Христос спас все человечество?
— Он принес самого себя в качестве жертвы за всех.
— Но
Глаза Абрахама скользнули по длинному одеянию пробста Спарре. Тихим голосом он ответил:
— Да, остались…
— Но что же явилось причиной их проклятия?
— Их собственное неверие и нераскаяние в грехах.
— Совершенно верно, мой друг! Их собственное неверие и нераскаяние в грехах! — сказал пробст, удовлетворенный ответом.
И тут, закончив на этом вопросы по катехизису, пробст решил совершить богословский экскурс, дабы тем самым блеснуть своим лучшим конфирмантом. Он спросил Абрахама:
— Всегда ли неверие человека проявляется в дурных и безбожных поступках?
Не поднимая глаз, Абрахам ответил:
— Нет, не всегда.
— Совершенно правильно! — торжественно произнес пробст и обвел глазами прихожан, чтобы порадоваться тому восхищению, которое, должно быть, возникло у слушателей благодаря отличным ответам его любимца.
Однако пробст Спарре был крайне поражен. В церкви стояла полнейшая тишина. Прихожане, вытягивая свои шеи, смотрели на Абрахама, но в этих взорах не было восхищения, напротив, чувствовалось злое и язвительное любопытство.
И тут пробст Спарре в одно мгновенье понял, что его вопросы, заданные конфирманту, были растолкованы прихожанами как вопросы, относящиеся к матери Абрахама.
Испугавшись, пробст взглянул на профессора, а засим на Абрахама: нет сомнения, оба они именно так и расценили эти вопросы. Профессор Левдал пристально смотрел на пробста, а его сын готов был упасть — он даже закрыл свое лицо носовым платком и, казалось, хотел провалиться сквозь землю.
Пробст Спарре смутился еще более. Он растерялся, что допустил такую глупость. И в своей растерянности выглядел совсем несчастным. Менее всего он хотел быть назойливым или нетактичным по отношению к своему любимцу, к тому же сыну профессора Лендала.
Желая найти какой-то выход из неловкого положения, пробст положил руку на плечо Абрахама и произнес похвальную речь в его честь. Он с жаром сказал:
— Для меня, дорогой Абрахам, было удовольствием — более того, истинной радостью — подготовлять тебя к священному акту сего дня. Редко встречал я молодого человека, столь хорошо одаренного умственными способностями и в одинаковой мере снабженного лучшими качествами сердца и души. Ныне ты становишься взрослым членом общества, и я с твердой надеждой ожидаю, что ты для старших явишься светлой радостью, а для младших — достойным и поучительным примером.
Но тут случилось нечто неслыханное: выслушав речь пробста, капеллан Мартенс, сидя за зеленой занавеской в своем просторном кресле, тихо фыркнул от смеха, что вызвало всеобщее внимание.
Однако прихожане, напротив, тотчас смягчились по отношению к Абрахаму. Им было приятно услышать из уст пробста, что есть еще надежда спасти этого сына заблудшей матери.
Сам Абрахам не знал, что ему думать о себе: предстоит ему быть превознесенным над другими? Но ведь это не может хорошо кончиться.