Якорь в сердце

Цирулис Гунар

Сколько воды утекло с тех пор, как он гостил тут последний раз! Правда, Кристап теперь живет в своей мастерской в другом конце города, встречаются они относительно часто. Но именно поэтому следовало время от времени заглядывать к мамаше. Одна в пустой квартире, она, наверное, чувствовала себя очень одиноко.

Петерис поднялся на четвертый этаж, постучал. Никто не отозвался. Он нажал ручку — дверь распахнулась. В этом старом доме посетитель прямо с лестницы попадал на кухню. В ней не было ничего от современного функционализма. Скорее наоборот —

одну стену целиком занимал громоздкий трехэтажный буфет. Хотя лучшая пора его многолетней службы давно миновала, с ним не спешили расстаться, потому что в бесчисленных ящиках и шкафчиках удобно размещалась и посуда, и белье, и запасы провизии. Вторую стену почти целиком покрывали узорчатые полотенца и салфеточки, на которых были вышиты весьма полезные и поучительные изречения.

В комнате тоже никого не оказалось. Она выглядела совсем как во времена Кристапа — тахта, стол, несколько стульев и книжная полка. И всюду, даже над дверными притолоками, глиняные фигуры и маски, первые самостоятельные пробы Кристапа. Вглядевшись повнимательней, Петерис подумал, что почти все скульптуры, каждая по-своему, повторяют черты одного и того же подростка. Это была та самая Гита, какой она сохранилась и в его памяти, девушка с выражением испуга и упрямства на лице.

Петерис повернулся.

В кухню вошла мамаша Кристапа с пустым мусорным ведром в руке. Она тяжело дышала после подъема по крутой лестнице, но, увидев гостя, радостно засуетилась.

— Сейчас, Пич, сынок, сейчас согрею. Ты ведь без кофейку и часа прожить не можешь, уж я-то знаю.

— Верно, тетушка Эльза, выпьем кофейку, — охотно согласился Петерис. — Где ж еще нам его пить, как не у старых друзей! Ну а что поделывает наш холостяк?

— Думаешь, я его вижу? — пожаловалась мать. — Забежал на минуту, буркнул, что уезжает в деревню, и умчался. С трудом уговорила подождать, пока намажу хлеба на дорогу.

— Что?! — Петерис вскочил. — И не сказал, когда вернется?

— Когда же он матери что-нибудь говорил? — усмехнулась старушка. — Своей Аусме, может, и сказал… Ты уже уходишь? — воскликнула она, видя, что Петерис заторопился.

— Я спешу. Но обязательно приеду послезавтра и повезу вас на митинг в Саласпилс. Только наденьте свое лучшее шелковое платье. Может быть, то черное, в котором вы были на моей свадьбе.

— Такое старомодное? — возмутилась мамаша Кристапа. — Вообще, Пич, что ты опять затеял?

— Скоро увидите и порадуетесь за сына, — Петерис старался быть таинственным, но его ненадолго хватило. — Завтра приедет один человек, который знает о Кристапе всю правду.

— И о тех жемчужинах тоже? — встрепенулась мамаша.

Он промолчал. На это оставалось только надеяться. Петерис сам не понимал, почему ему так не хочется одному встречать гостью, которая нежданно-негаданно вынырнула из далекого прошлого. Это нежелание лишь частично можно было объяснить общительностью характера, неуемной страстью организовывать и устраивать. Наверное, в глубине души он опасался слезливой сцены

свидания, стеснялся своего неумения облекать сильные чувства в простые слова. И как утопающий, готовый ухватиться за соломинку, Петерис поехал к Калныню, которого никогда не считал близким другом.

Волдемар Калнынь выглядел значительно старше своих пятидесяти пяти лет. «Такому мужчине сидеть бы в отдельном кабинете, за письменным столом, зарывшись в папках, а не гоняться по белу свету за информацией для телепанорамы», — с сочувствием подумал Петерис, наблюдая, с каким трудом Калнынь залезает в микроавтобус телестудии и с какой натугой, завидев неожиданного посетителя, выкарабкивается из него.

Сбивчивый рассказ Петериса нисколько на него не подействовал. Ну и что, мол, с того?

— У Гиты создастся впечатление, что ее избегают, — не отступался Петерис.

— Звони Кристапу еще раз, — ответил Калнынь с видом крайне занятого человека. — Мне некогда.

— Он куда-то уехал. Ты же работал вместе с Гитой в лагерной больнице. Будь человеком, Волдик!

— Если бы не эта передача о митинге в Саласпилсе… — на мгновение заколебался Калнынь, а затем прямо спросил: — А почему ты не хочешь оставаться с ней наедине? Спроси без обиняков, где она моталась все эти годы, и дело с концом!

— Но Гита спасла мне жизнь… — ответил Петерис в замешательстве. — И теперь приезжает в гости… Я не умею так грубо.

— Ничего, она еще тебе исповедуется, если только осталось у нее сердце в груди. Не тебе, так твоей Ильзе, разве ты женщин не знаешь? — Вдруг Калныня осенила отличная идея: — Слушай, предложи Гите выступить на митинге или по телевидению, тогда сразу увидим, что она собой представляет. И смотри, без твоих обычных ученых сложностей! Мы имеем право знать правду.

* * *

Бартану не раз приходилось спешить навстречу друзьям к дальним поездам, торчать часами в аэропорту, осаждая справочные бюро. Но пароход он встречал впервые в жизни. Поэтому его так удивило праздничное настроение, царящее в Рижском морском порту.

Лайнер еще был далеко, а на берегу уже играл духовой оркестр. Людей собралось много — родственники, знакомые, девушки в национальной одежде, пионеры с знаменами, барабаном и горном, приглашенные Обществом культурных связей с заграницей, официальные представители, тщетно пытавшиеся пригладить волосы, которые трепал свежий морской ветерок.

Бартан поставил свой горчичного цвета «Москвич» на стоянке и направился к зданию Морского вокзала. Выпить бы сейчас рюмочку коньяку! Сразу снимется напряжение. Как назло буфет был закрыт — буфетчица принимала товар. «И почему только Ильзе не поехала со мной, раз Кристап куда-то запропастился, — подумал он с досадой. — Нашла отговорки: нужно, дескать, убрать дом, приготовить завтрак. Подумаешь, дела!»

Бартан бросил в автомат двухкопеечную монету. Может быть, случилось чудо и Кристап уже вернулся. В трубке раздавались продолжительные гудки.