Якорь в сердце
Шрифт:
— Сыграешь, непременно сыграешь! Ты будешь учиться, станешь пианисткой, — убежденно сочиняет Кристап. — И я приду на твой концерт. Принесу тебе розы. Целую охапку. На тебе будет белое платье. Длинное до пят. А потом мы вместе поедем на взморье. И сядем на песок. Кругом простор, горизонт далеко, далеко, там, где море сливается с небом. Нигде ни вышки, ни забора, ни бараков. Только море и мы вдвоем.
Одержимость Кристапа передается и Лигите. Как зачарованная она слушает его наивную сказку о будущем, на лице ее играет счастливая
Проходит немало времени, прежде чем оба спохватываются: нежный голос скрипки, к которому они оба прислушиваются, звучит не в сказке о будущем, не в их воображении, а рядом за стеной. Старый врач ходит со скрипкой вдоль нар и играет. Его смычок расправляется с паникой, подчиняет себе волю обезумевших от страха людей. Мало-помалу ропот стихает, воцаряется тишина, искаженные болью лица проясняются. Доктор одержал победу. И хотя в барак врывается охранник, выхватывает у врача скрипку и швыряет ее об стенку, грубый акт насилия не может уже нарушить атмосферу единства.
На запасном пути Саласпилсской железнодорожной ветки заключенные разгружают товарный состав. Вагоны доверху заставлены чемоданами. Наиболее ловкие забрались наверх и подают оттуда груз товарищам, стоящим внизу. Из рук в руки путешествуют кожаные, матерчатые, фанерные чемоданы и сумки. Вагоны пустеют, а площадь наполняется заключенными, которые усердно тащат по два, а то и по три чемодана в недавно построенный склад.
Их усердие насквозь притворно. Суета заключенных — типичный «бег на месте». Каждый ищет лишь случая порыться в своей ноше, удостовериться, нет ли в ней чего-нибудь съестного.
За пригорком, растянувшись на животе, лежит Кристап. Голову поднимать опасно, приходится работать на ощупь. Пальцы в лихорадочной спешке перебирают содержимое двух больших чемоданов.
Чего только в них нет!
Гвозди и подошвенная кожа вперемежку с бельем и детской обувью, фотоаппарат и теодолит, русско-немецкий словарь и логарифмическая линейка, диплом инженера и несколько пластинок. Но продуктов никаких.
Внезапно его пальцы натыкаются на сафьяновую шкатулку, открывают ее, скользят по жемчужному ожерелью дивной работы. Каждая жемчужина обрамлена старинными золотыми кружевами. Подумав, Кристап засовывает украшение под рубашку.
Хлопает выстрел. Кристап сжимается и еще теснее припадает к земле.
Но эта пуля предназначена не для него. Застигнутый за таким же занятием, чуть поодаль недвижно уткнулся в землю другой заключенный. На его одежде расплывается темное пятно крови.
Только вечером Кристап находит наконец время, чтобы навестить Гиту. Он отыскивает девушку в тихом уголке за больничным бараком. Стемнело. Освещен лишь двойной забор из колючей проволоки. Правда, изредка территорию лагеря прощупывают лучи прожектора, но даже в эти мгновения молодых людей спасает тень от барака.
— Пичу становится легче, — делится новостями Гита. —
— Вот видишь, что я тебе говорил?.. — Кристап с мальчишеской гордостью наматывает на пальцы ожерелье.
— Какая красота! — шепчет Гита. — Первый раз в жизни вижу подобное. Ему, наверно, цены нет.
— Да, надо полагать, это настоящий жемчуг, — соглашается Кристап. — Вряд ли кто стал бы таскать подделку по всей Европе.
— Тогда от него нужно скорее избавиться! — начинает волноваться Гита. — Вчера, когда мы ждали немецкого доктора, один больной сам себе выломал золотой зуб и бросил в уборную.
— Конечно, если кто-нибудь дознается, беды не миновать, — Кристап сует ожерелье Гите в руку. — Поэтому спрячь и при первой возможности передай доктору.
— Я боюсь, — признается Гита. — На что оно нам в лагере?
— Будем по одной жемчужине посылать в город. Пусть мать обменяет на лекарства.
— Мать… — тяжело вздыхает Гита. — Кристап, ты веришь, что мою мать увезли в Германию?
— Разумеется. Это ж яснее ясного, — чересчур бодро отвечает Кристап. — Гитлеровцам теперь приходится туго, рабочие руки ценятся на вес золота.
— Если так, то почему нас всех не выпускают отсюда? Я ничего плохого не сделала.
— Именно поэтому тебя держат в заключении. Нигде в мире ты не найдешь вместе столько хороших людей, как в концлагере… Но долго мы тут не пробудем. Я все продумал. Мама договорилась с рыбаками. У нас будет сарайчик.
— И там нас не найдут?
— Никому и в голову не придет искать!
— Кристап, ты меня не оставишь одну?
— Постараемся вместе попасть к партизанам.
Злобный лай собак и выстрелы обрывают их разговор. На лагерь обрушивается огненный ливень.
В отдалении ярко вспыхивает барак. Из темного закутка, где находятся Кристап и Лигита, видно, как его оцепляет вооруженная охрана с собаками, чтобы уложить на месте каждого, кто попытается вырваться из охваченного пламенем здания. Надсмотрщики то и дело пускают в ход оружие.
Кристап и Гита выходят из своего укрытия и наталкиваются на доктора.
— Вот так они борются с дизентерией, — в голосе старого врача слышится глубокая ненависть.
Автоматные очереди стихают, но разъяренные полицейские псы еще долго не могут успокоиться. Легонько подтолкнув Гиту, врач говорит:
— Иди спать, дочка. Завтра нам предстоит тяжелый день.
…Разорванные тучи черными лохмотьями набегают на месяц, который, как нарочно, повис над сторожевой вышкой.
Гита и Кристап стоят на пороге больничного барака.
— Доктор сказал, чтобы ты пошел налево, а потом повернул к хозяйственному бараку, — говорит Гита.
— И больше ничего?
— Ты боишься?
Кристап презрительно машет рукой и уходит, держась как можно ближе к стене барака.
Следом за ним движется неизвестно откуда возникшая тень.