Якорь в сердце
Шрифт:
— Аусма? — спросила Лигита. — Ты женат? Почему ты мне ничего не рассказываешь о ней?
— Еще успеете познакомиться, — уклонился от прямого ответа Кристап. — Сегодня вечером…
VI
…У Саласпилсского мемориала, где проводились торжественные церемонии, царила та деловая суета, которая обычно предшествует многолюдным митингам: монтеры устанавливали микрофоны, тянули провода, присоединяли кабели, операторы выбирали места поудобней для телевизионных камер, рабочие сколачивали эстраду для хора. Члены
Волдемар Калнынь, однако, никак не мог успокоиться. Каждую случайность, грозившую нарушить заранее разработанный план, он воспринимал как личное оскорбление, а то и диверсию. Он не мыслил жизни вне рамок железного графика. Как назло, сегодня выполнение этого графика зависело от других людей, а те и не думали подчиняться схеме, известной одному Калныню. Бедняга заводился еще больше, ходил по стоянке взад-вперед, как тигр по клетке, натыкаясь вместо решетки на невидимые глазу преграды, заставлявшие через каждые пять-шесть шагов повернуть в другую сторону.
Эти воздвигнутые им самим внутренние стены ограничивали Волдемара Калныня во всем и не позволяли ему стать ни писателем, ни серьезным телекомментатором. Едва появлялась новая оригинальная идея, внутренний цензор поднимал предостерегающий перст. Он ненавидел авторов, которые навязывали ему импровизации, репортажи с места событий. Боялся риска и в то же время боялся отказать, ибо не знал, под каким предлогом — а вдруг не тот — отвергнуть рукопись. В первые послевоенные годы такой подход к делу еще помогал усидеть в кресле, с высоты которого можно было поглядывать с чувством собственного превосходства на Кристапа и других неудачников, ищущих неторенных дорог. С течением времени, однако, обнаружилось — и он вынужден был это признать, — что именно им удалось разрушить крепостные стены рутины и вырваться вперед. Пришлось отказаться от поста главного редактора. Но и работа заведующего редакцией оказалась чересчур беспокойной для его характера и для его возраста: непредвиденные случайности то и дело выбивали из привычной колеи.
— Ну что за невезение, — посетовал Калнынь, подойдя к машине Петериса. — Прозевал профессора, тут еще Кристап как в воду канул. А погодка словно по заказу, солнышко, подвижные тени… Что я теперь снимать буду? Тебя, что ли, снова?
— Они давно должны были явиться. — Петерис нервно взглянул на часы. — Слушай, Волдик, подежурь тут немножко, жалко тебе, что ли?
— Шутишь? — возмутился Калнынь. — Думаешь, я время по лотерейному билету выиграл?
— Всего полчасика, — клянчил Петерис, — пока я слетаю к реактору и обратно. Что-то беспокойно у меня на душе…
Но Калнынь был неумолим.
— Ты трудишься для будущих поколений, а моя передача должна выйти на экран завтра. Вечером увидимся. Поехали, Янка!
Он полез было в микроавтобус, но Петерис успел схватить его за рукав.
— Погоди! Что будет с твоей вчерашней идеей? Я уже передал ее Лигите. Я должен ей что-то сказать.
— Вцепился, как клещ! — рассердился Калнынь. — Ну сколько можно
— Но ты же хорошо ее знал! Поговори с организаторами митинга, трудно тебе, что ли?
— Нельзя так с ходу, ты ведь не ребенок! — сопротивлялся Калнынь. — А если она чего-нибудь наболтает? Как-никак иностранка, да еще оттуда! — Он показал пальцем на север. — И вообще, ты согласовал с кем-нибудь этот вопрос?
— Может быть, ты еще потребуешь у нее справку о прививке оспы! Пусть расскажет о Саласпилсе, тебе что, жалко?
— Думаешь, я сам не могу рассказать? — Калнынь стал агрессивным. — Нечего ворошить старые истории, в наши дни они никого больше не волнуют.
— А Кристапа?
— Чего ему сейчас не хватает?
— Ты прав, нельзя жить одними воспоминаниями. Поэтому существует такое понятие, как будущее. Но если хорошенько поразмыслить, то настоящего вообще не существует. Все то, что ты сейчас сказал, уже принадлежит прошлому.
— Знаешь ли, с вашими учеными парадоксами далеко не уедешь, — Калнынь наконец вырвался из хватких рук Петериса.
— Посмотрим!
Физик вышел из машины и решительным шагом направился к председателю организационного комитета.
…Лигита и Кристап медленно возвращались к мемориалу. Несколько часов душевного напряжения вымотали их так, что они едва замечали проносящиеся мимо машины, которые обдавали их клубами пыли.
— Встретиться после стольких лет, чтобы поболтать часок на берегу реки. — Кристап был огорчен до глубины души. — Мы похожи на супружескую пару, перебирающую в день серебряной свадьбы важнейшие моменты своей жизни… Стоило ли?
— Снова мечтать о счастье? Возлагать надежды на будущее? Во второй раз мне это не по силам, — ответила Гита. — Не осталось времени.
— Хотя бы поэтому нельзя больше довольствоваться крохами. Нужно поступать так, чтобы ты могла смело смотреть своим детям в глаза. Говорить так, чтобы они гордились каждым твоим словом.
— Они ничего не поняли бы, — Лигита восприняла его слова буквально. — Мои дети не говорят по-латышски.
— Они не знают языка своей матери?
— В Швеции он ни к чему, а с эмигрантами мы не встречаемся… — Лигита пристально взглянула на Кристапа. — Может быть, там на острове я зря тебя оттолкнула… Тогда бы мы не шагали рядом, как чужие.
Кристап не привык к такой откровенности и молчал.
— Больше у меня ничего нет, Кристап. Чтобы одаривать других, нужно самой быть очень богатой.
— Тогда возьми хотя бы то, что тебе может дать родина, — Даугаву, луга, которыми ты восторгалась, людей, которые говорят на твоем языке.
— Слова, Кристап, опять слова, — Лигита безнадежно махнула рукой и ускорила шаг.
Она уже поняла, что напрасно ждет от Кристапа его личного мужского участия. Для нее понятие о родине всегда было связано с Кристапом, а вовсе не с видами родной природы, социальными явлениями или культурными ценностями. Если бы он звал ее к себе, обещал бы любовь, предлагал, так сказать, руку и сердце, можно было бы серьезно подумать. Но Кристап не говорил об их дальнейших отношениях, а только благородно рассуждал о совести, морали и патриотизме. Она знала слишком мало, чтобы поверить его словам.