Яночка
Шрифт:
– Всяко бывает… Вот священника же позвала, окропил.
– И помогло? – иронически спросил Игорь.
– Помогло, – упрямо нахмурилась Вера Ивановна.
Игорь пожал плечами.
– Помогло так помогло. Тараканы… Кот… Это, конечно, мелочь. А все-таки! Я слышал – были и случаи… как бы это сказать… более убедительные?
Палыч побагровел и привстал со стула.
– Я понимаю, вам об этом вспоминать неприятно, – поспешно сказал Игорь, – но все-таки! Вы хотя бы в поликлинике были с тех пор?
– Вот еще, – буркнул
– А ведь надо бы! С инфарктом, знаете ли, не шутят… Я понимаю, в районной поликлинике – и очереди, и качество не очень… А вот к нам? Мы бы и диагностику провели, и подлечили – бесплатно, заметьте! А ведь в наш институт со всей страны едут…
– Вот еще, – буркнул Палыч, – здоров я. Чего мне по врачам мотаться?
– Ну, как хотите, – легко согласился Игорь, – телефончик на всякий случай оставлю… если что – обращайтесь… Машенька! Даня! – Игорь легко сорвался с места, радостно улыбаясь. – А я как раз вас жду, поговорить надо бы…
Маша хмурилась, стоя в дверях кухни. Даня бледно улыбнулся приятелю, но, покосившись на жену, поскучнел.
Игорь тяжело вздохнул, уже зная, что услышит.
– Моя дочь – не монстр и не надежда человечества, – медленно, как будто объясняя умственно отсталому ребенку, сказала Маша. – Яна – обычная девочка. У нее нет этих дурацких способностей, которые вы ей приписываете. Она абсолютно нормальна.
Игорь хотел что-то сказать, но Машино лицо опасно скривилось, пошло пятнами. Оставалось только пробираться к выходу, бормоча извинения и отводя глаза от сочувственной Даниной физиономии.
– И не приходите больше! – хлестнул в спину Машин крик.
От мигрени не умирают. От мигрени только хотят умереть. Любой звук – пытка; любое движение – мука. Маша, скорчившись в кресле, пытается вязать. Хочется холодную ладонь на лоб, замереть и не шевелиться – обмануть боль. На полу Яночка рассматривает картинки в детской книжке. Картонные страницы переворачиваются с сухим режущим шелестом. Об окно бьется упорная муха.
– Мама, почитай мне.
– Не могу, Яночка, у меня головка болит. Папа придет – почитает.
– Сильно болит? – глаза Яночки широко распахиваются.
– Очень. Посиди тихо, хорошо?
Яночка вздыхает и переворачивает страницу. Невыносимо гудит муха – как будто уже не об окно она бьется, а об череп.
Маша с трудом поднимается, сворачивает вчерашнюю газету, крадется к окну. Удар, больно отозвавшийся в голове. Легкий стук изуродованного мушиного тельца, упавшего на подоконник. Тишина. Блаженная прохлада подушки.
Снова жужжит муха.
Нормальные дети не издеваются над родителями. Нормальные дети не пялятся на трупы и не устраивают проблем. Маша устало скользит взглядом по стене, натыкается на жирного пруссака, уродливым пятном поблескивающего на обоях. Ее передергивает.
– Яночка, перестань.
– Что
Губы Маши болезненно кривятся.
– Сама знаешь.
Яночка вздыхает, перелистывает книжку. «А вот боль она снимать не может, – ползут тяжелые, неповоротливые мысли, – голову она полечить не может… ей надо, чтоб сначала умерла…». Жужжит муха. Маша со стоном встает, с газетой в руках подбирается к окну.
Тишина.
– Мама, а где папа?
– В гостях.
– У кого?
– У дяди Игоря.
Муха жужжит. Жужжит, жужжит, жужжат петли перед глазами, невыносимо блестят спицы, жужжит в голове.
– А дядя Игорь хороший?
– Да.
– А почему он меня боится?
– Яна, отстань, у меня голова болит.
Муха выдает особо режущий звук и начинает мерно биться об стекло. Маша снова берет газету. Дребезжит стекло, врезаясь в мозг. Муха измятым комочком падает на подоконник.
Яночка с грохотом вываливает из коробки кубики. Петли рябят перед глазами, расползаются, превращаются в черную боль.
Жужжит муха.
– Яна, прекрати немедленно!
Жужжит муха.
– Яна, я тебя выпорю! – истерически кричит Маша. Глаза Яночки наполняются слезами
– Только не реви, – слабо шепчет Маша, но рот Яночки кривится, открываясь все шире, исторгая горестный, громкий плач. Крупные слезы стекают по щекам, нос немедленно наполняется соплями. Маша, схватив платок, присаживается на корточки. Рев рвет мозг на части, и Маша, перетащив Яну на диван, прижимает голову дочки к груди все крепче, покачивая, шепча успокаивающе – только бы замолчала.
Рев постепенно стихает, переходя в горестные всхлипывания. Яночка уютно свернулась на коленях; мать укачивает ее, бормоча что-то необязательное – все тише и тише.
Теперь плачет Маша, тихо, безнадежно, дергая лицом и отворачиваясь. Жужжит муха. Поблескивают сброшенные на пол спицы.
– Поди поиграй, – Маша осторожно спускает дочь на пол. Вытирает глаза, стоя перед зеркалом, наблюдая за дочкиным отражением. Яна уже схватила спицы и старательно укладывает их в коробку из-под кубиков. Сует в кольца пирамидки. Тыкает в клубок шерсти. Оглядывается с любопытством, подбирает пластиковую банку из-под таблеток и с упоением в ковыряет ней.
– Спицами играть нельзя, – тихо говорит Маша.
– Почему?
– Это опасно. Дай сюда, – Маша отбирает у дочки блестящие куски проволоки и осторожно кладет их на кресло. Снова подходит к зеркалу. Отрешенно смотрит на свое отражение – бессмысленные глаза, вялый рот, влажный блеск под носом. Ей чудится неприятный запашок, она удивленно осматривается и понимает, что пахнет она сама. Отражение плывет и все больше становится похоже на мальчика Лешу. Маша брезгливо прикрывает глаза и переключается на отражение дочки. Яна уже у кресла; восторженно смотрит то на спицы, то на серый квадрат розетки.