Японский бог!
Шрифт:
– Пошли, ребята, – мирно сказал один.
Мы удивились, но пошли. Четверо подсадили нас в машину с притушенными фарами, и мы куда-то поехали. Внутри было темно – хоть глаз выколи. Я только чувствовал, что какой-то народ в фургоне есть.
– Мужики, отвезите нас домой, – сказал в темноте голосВанина.
– Отвезем, отвезем… – пообещал кто-то.
Ехали мы недолго.
Там, в тусклом свете одинокой лампочки, за двумя столами сидели лейтенант милиции и толстая женщина в белом халате. Нас попросили вынуть все из карманов. Тут только до Ванина-сана дошло, где мы находимся.
– Не имеете права! – начал кричать он. – Мы по приглашению! Мы через Иностранную комиссию!
– Какую комиссию? – насторожился лейтенант.
– Мы… п-писатели, – выговорил я, стыдясь.
– Слышь, писатели! – улыбнулся лейтенант женщине, кивая на нас. – Ничего, писатели! У нас здесь все бывали: и художники, и артисты. Раздевайтесь!
Но Ванин продолжал утверждать, что мы возвращаемся с официального мероприятия, санкционированного соответствующими организациями.
– Но вы же пьяны, – устало сказала женщина-врач.
– Я? Ничуть!
– Подойдите ко мне, пожалуйста. Да не вы, а вы! – обратилась врач ко мне. Я повернулся на каблуках и твердо направился к ней.
– Ну, вы видите? Он же на ногах не стоит!
– Мы ничего плохого не сделали! Не безобразничали! – настаивал Мишка.
– Если бы вы, гражданин, безобразничали, мы бы вас в отделение отвезли, – парировал лейтенант. – А здесь вытрезвитель.
– Вася, этот сам доберется, – сказала женщина, указывая на Мишку, – А того придется положить.
– Можете идти домой, – сказал лейтенант Ванину.
– А я?.. – робко сказал я.
– А он?! – загремел Мишка, – Я без него никуда!
– Давайте, давайте, гражданин! Не то сейчас в отделение отправлю, – сказал лейтенант. – А вы раздевайтесь, – предложил он мне.
Ко мне подошел молоденький рядовой – лет восемнадцати, не больше – и, глядя
– Раздевайтесь, пожалуйста…
И тогда я с облегчением почувствовал: дома… Я дома! Дома, черт меня возьми! Не в Париже, не в Токио, пропади они пропадом, а здесь, у себя дома, в моем родном городе, среди близких людей. Летите, голуби! Летите, Судо и Арамасса! Я буду жить здесь.
Я покорно вытянул из брюк ремень и снял пиджак, в то время как Мишка рвал на груди рубашку и тоже пытался раздеться. Но ему не давали. Два милиционера подскочили к нему и стали выпроваживать. Вероятно, это был первый случай в вытрезвителе.
Мишка рассказывал потом, что последний взгляд, который он кинул на меня в дверях вытрезвителя, подталкиваемый милиционерами, был полон жалости и сострадания. Я сидел в одних трусах на голой деревянной скамье, поджав под себя босые ноги, а рядом со мной компактной горкой лежала моя одежда…
Ночью мне снился японский бог с залысинами, похожий на Гусеева. Он был в рыжих полуботинках.
Я проснулся в аккуратной комнате с железной дверью, где было прорезано окошко. В комнате, кроме моей, стояли три пустые заправленные койки. В окошке виднелся голубой глаз милиционера.
Тот же лейтенант, выдав мне документы и квитанции за обслуживание, поинтересовался:
– С кем пили?
– С японскими миллионерами, – сказал я.
– Эти могут… Известное дело, – сказал он.
И я вышел на улицу, японский бог, и надо мною открылось чистое небо, в котором летел серебряный самолет компании «Эйр Франс». Я позвонил Мишке, и он сорвал трубку, и голосом, в котором были слезы, крикнул мне: «Ты жив?! Жив, японский бог!» – И я ответил, что жив.
А потом мы встретились где-то в нашем городе, и пошли по Невскому проспекту мимо бронзовых коней, чувствуя себя пожившими литераторами, известными в Париже и Токио. И я помню, что нам было хорошо, японский бог!
Но это уже другая история.