Ярлыки

Карлтон Гарольд

– Послушай, не говори никому здесь, что она – моя мать, Маккензи, – прервала ее Майя. – Ладно?

– Хм-м-м… почему? Стыдиться тут нечего.

– Она выгнала меня из-за этой истории с тобой.

– Ты не шутишь? И где же ты живешь? Нигде?

– У друга.

– Ты – его любовница?

– Конечно, нет. Он мне как дядя. Он – один из моих самых старых друзей.

У Маккензи округлились глаза.

– Звучит довольно занятно. – Она выудила из своей сумки сигарету, прикурила и глубоко затянулась. – Надеюсь, что вы оба будете счастливы.

Когда Дэвид

вернулся в класс и сел напротив них, Майе показалось трудным продолжать разговор. Каждый раз, когда их глаза встречались, она ему улыбалась.

Позднее, когда занятия закончились, он проводил ее по Бродвею. Потом Майя посмотрела, как он спустился в метро, и взяла такси. Она подумала о том, что он будет делать вечером. Ей хотелось приехать к нему на такси, позвонить в дверь и увидеть его робкую улыбку. Она могла бы приготовить ему обед, а потом сидела бы в его объятиях и смотрела по телевизору старый фильм. Он уже сделал для нее «Макмилланз» гораздо более привлекательным…

Первый год в «Макмилланз» начался с того, что им пришлось переварить лавину обрушившейся на них информации. Им выплеснули все, что было связано с модой. На лекции по введению в специальность их полная энтузиазма декан Милисент Даттон разделила всю индустрию моды на четыре направления: моделирование и конструирование, закупка и продажа, журналистика и рисование моделей, реклама.

– Вы сами решите, к чему у вас лежит душа, – заверила она их. – Если кто-то пока не уверен в своем выборе, к концу года он совершенно естественным образом этот выбор сделает. Быть модельером вовсе не означает хорошо рисовать. Грубые наброски некоторых ведущих модельеров перерисовывали имеющиеся в их распоряжении художники. Те из вас, кто хорошо рисует, могут выбрать профессию художника по костюму, хотя я вас предупреждаю, что в наше время работы для него не так уж много. Исключение составляют только Колин Бомон и Антонио.

Маккензи прошептала:

– Мои рисунки похожи на произведения умственно отсталого ребенка, находящегося под действием наркотика.

Позже они сидели с Дэвидом в столовой и обсуждали свое будущее. Майе и Дэвиду приходилось везде бывать втроем с Маккензи, потому что она присоединялась к ним, где бы они ни устраивались перекусить.

– Когда она говорила о торговле, – размышляла Маккензи, – мне захотелось закупать товар для какого-нибудь большого магазина, типа магазинов Блумингдэйла. Путешествовать по всей Европе, видеть новую одежду, встречаться с прекрасными итальянскими и английскими специалистами в области моды. Здорово, да?

Дэвид засмеялся.

– Это не так-то просто.

– Ты будешь заниматься делом своего отца? – однажды спросила ее Майя. – Моя мама говорила, что он просто чудо.

– Правда? – Маккензи внимательно посмотрела на Майю. Она и забыла, что Майя, должно быть, получила полное описание ее отца от Корал. Ей оставалось только надеяться на то, что он не показался в тот день слишком уж неотесанным.

– Мой отец – неотшлифованный алмаз! – наконец сказала она.

– Правда? – Дэвид взглянул на Майю. – А мой

отец просто не поддавался шлифовке.

Они засмеялись и посмотрели на Майю, как бы ожидая от нее какой-нибудь смешной реплики о ее отце.

– А я все еще скучаю по моему отцу, – печально сказала она. – Я все никак не могу поверить, что его нет…

Маккензи протянула руку и похлопала ее по плечу.

– Бедняжка, – сказала она. – Можешь взять себе Эйба, я его тебе дарю.

Майя украдкой взглянула на Дэвида, а Маккензи все больше захватывала инициативу в разговоре. Она смешила их, заставляла обсуждать самые нелепые темы. Она была очень забавна, но Майя сожалела, что не имела возможности остаться с Дэвидом наедине. Было бы очень здорово узнать его поближе…

Маккензи была в своей стихии. Всю неделю она думала и работала над тем, что доставляло ей наибольшее удовольствие. Она занималась модой, и это было так хорошо, что трудно было поверить в реальность происходящего. Она все ждала, что кто-нибудь войдет в класс и прикажет им браться за математику. Она ладила со всеми учителями, кроме преподавателя моделирования, его звали Брюс Невил. По тому, как он морщил нос, когда Маккензи приближалась к его столу, можно было понять, что он не одобряет ее манеру одеваться, разговаривать, моделировать; ему не нравился даже ее запах.

– Женоподобная высокомерная тварь! – злилась Маккензи, взывая к друзьям о сочувствии.

Он критиковал модели, которые она постоянно придумывала:

– Никогда не носят белый пояс после пяти часов! Такие брюки можно надевать только на пляж! Красные туфли – это вульгарно!

Она смотрела на него и поражалась резкости его критики.

– Не будьте таким требовательным, сэр! Идет тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год.

Он мрачно усмехнулся.

– Возможно, но все-таки есть вещи, которые леди не наденет. Не наденет, если не хочет выглядеть так, как будто она из бедных районов города.

– Да отсохни у меня язык! – Закричала Маккензи, и ее южный акцент слышался очень явно. Весь класс смеялся. – Время от времени многие женщины любят одеваться немного неряшливо.

– Правда? – ледяным тоном спросил мистер Невил. – Лично я таких не знаю.

Все в классе затаили дыхание.

– Ну, а мне нравятся белые пояса и красные туфли, мистер Невил, – сказала Маккензи, не раздумывая. – Я бы носила их… даже после пяти часов. В моде больше не существует правил! Мы их сломаем!

Мистер Невил хмыкнул.

– Возможно, некоторые правила изменились…

– Как же я могу моделировать, не следуя своему собственному вкусу? – спросила Маккензи. – Чем же я буду торговать?

Мистер Невил ничего не ответил. Очевидно, он чувствовал, что Маккензи торговать было нечем. Концепция нарочитой неряшливости в одежде было слишком нова, чтобы он мог ее понять.

Не только он ее критиковал. Дома отец, просматривая кипу ее моделей, в ужасе схватился за голову.

– Кто же будет это носить?

Маккензи свирепо посмотрела на него. Эстер подошла и положила руки им на плечи.