Ярополк
Шрифт:
Человек, увидев Баяна, охнул, приподнял плавно руки вверх, и пчелы потекли с рук, с груди, с головы к дуплам дуба. Живая короста таяла, и увидел перед собою Баян – деву.
– Ты – внучка дедушки Рода Всеведа Синеглазка.
– Угадал.
– Я не угадывал, я узнал.
– Я верила, что ты придешь. Никто из злыдней нашего заговора не превозмог. Слово наше было белое, как Алатырь-камень.
– Мы ведь для крепости поцеловались.
– Верно, – сказала Синеглазка,
– Почему же глупая? Я пришел за твоими поцелуями.
Синеглазка потупила голову, но тотчас спохватилась:
– Путнику с дальней дороги – перво-наперво: баня!
– Нет! – сказал Баян. – Позволь мне посмотреть на тебя, побыть с тобою… Только как же это ты с пчелами-то так…
– Словечко знаю, – простодушно сказала Синеглазка.
Она повернулась и пошла, пошла не к веси, не к дому, и он поспешил за нею и никак не мог стать рядом: тропа была узкая, а кругом ветки, больно хлеставшие по лицу.
Синеглазка повернулась вдруг, и они оказались глаза в глаза. И он догадался: стоять, смотреть – мало, нельзя! Протянул руки, и Синеглазка пошла в его объятия, а губы у нее, как и в детстве, были все равно что земляника.
У Баяна голова пошла кругом, но тут затрещали кусты и на тропу выбежал медведь да и стал на дыбы. Баян отстранил Синеглазку, закрывая ее собой, но она засмеялась:
– Это наш Топтыга! Помнишь медвежонка? Он у нас пчелиный сторож. Правда, правда! – И крикнула медведю: – Пропусти нас, косматый!
Медведь тихонечко рявкнул, вроде как поздоровался, и отступил с тропы, лапами отгребая прочь ветви, чтоб не помешали хорошим людям.
Они вышли к ручью. Сели на зеленый лужок, свеся ноги над водой.
Синеглазка вдруг заморгала ресничками, слезы покатились неудержимо.
– Ты что?! – испугался Баян.
– Ты не шел! Ты все не шел, а ко мне женихов каждый день присылают.
– Я был в Царьграде, – повинился Баян. – Потом с князем Святославом на войне. Потом у печенегов.
Синеглазка обняла его, поцеловала, горько, во все свое сбывшееся счастье.
– Видишь? – показала она на древнюю, укрывшуюся длинными ветвями ракиту. – Пусть нас завтра же обведут вокруг нее.
У Баяна сердце вздрогнуло, но ничего не сказал: в лесу порядки лесные. Господь простит.
– Живы ли старики, у которых мы останавливались с Благомиром? – спросил Баян. – Добромысл, Доброслав…
– И ветхий Радим! – закончила весело Синеглазка. – Все живехоньки, все в добром здоровий.
– И Радим?!
– А что ему сделается? Мед – еда людей долгого доброго века… Ты меня не увозил бы отсюда. У нас хорошая жизнь. Нам дом поставят,
– Я попрошу великого князя отпустить меня.
У Ярополка душа отзывчивая.
– Ах, Баян, я буду с тобой на земле, на воде, в небесах – только бы вместе!
День-радость получился добрым и долгим.
Гостя встречали, кормили-поили, отвели в баню, снова кормили, беседовали. Старейшины бортников Радим, Доброслав, Добромысл и другие старики водили Баяна на вечернюю зарю смотреть.
– От зорь душа зорче, – сказал Доброслав.
– Зори гонят из сердца потемки, – поучил молодого Добромысл.
Радим же только глянул на всех и устремился дивными очами своими еще к одной, к светлой, к пылкой, заре.
А утром Баяна и Синеглазку вывели к древней раките.
– Ой лю-ли! – пели девушки.
– Ой, ракита-ракита! Сколько сердец тобой повито! – говорили старшие. – Сколько судеб сошлось на твоем кругу, на неразъемном.
Весь народ был на лугу. Ждали, когда солнце встанет над лесом, когда цветы и травы подсохнут от росы.
Возложили невинные девы на головы Баяна и Синеглазки сокровенные венки, и самый крошечный мальчик, только-только научившийся ходить, побежал, посеменил, счастливый и радостный, вокруг ракиты, хватаясь за длинные ее косы. Баян и Синеглазка, соединя руки, двинулись следом за своим шустрым водителем.
– Ничего не страшись! – шепнула Синеглазка.
И вовремя! Прилетели два роя, сели на венки новобрачных, и бортники радовались доброму знаку.
– Что царь, что царица – матке-пчеле любы.
На пиру молодым ни есть ни пить не полагалось, а постелили им в амбаре. В открытых полных ларях – зерно, в чашах – ставленые меды, в бочках – мед, в блюдах – кушанья.
Постель была разобрана. Возле постели стояли решета: одно с жемчугом, другое – с золотом.
Синеглазка опустилась перед Баяном и сняла с ног его обувь.
Тотчас подхватил Баян Синеглазку на руки, на постель положил. И когда пришла к ним минуточка роздыха, Синеглазка благодарно прижалась головкою к плечу суженого:
– Не пирование ты выбрал, не сладкий мед, не жемчуг – слезы мои, не золото – твои умыслы. Меня взял.
– Но теперь-то не грех и попировать!
– Ой не грех! – согласилась Синеглазка, и откушали они под крики петухов в темноте от всех яств и всякую чашу пригубили.
Догадались, что ночкой темной слаще всего, что дороже всего.
Свадьба кончилась, а праздники только начались. Всею весью дружно, с песнями строили дом молодым. Водили к медовым деревьям, приданому Синеглазки.