Ярость ацтека

Дженнингс Гэри

Ясно, что ампутации бедняга не выдержит, но если он умрет во время операции, она будет выглядеть безупречной вдовой, сделавшей все, что только было в ее силах. Ага, а разъяренный Руперто поджарит на огне мои яйца.

Но может, произойдет чудо, и я спасу больного... !Аy de m'i! Тогда я столкнусь с гневом этого демона в женском обличье.

Куда ни кинь, всюду клин.

– Необходимо сделать все, что только в человеческих силах, – гнула свое хозяйка дома. – Ах, падре, я так люблю мужа и не переживу, если он умрет.

Она

говорила это так убедительно, что я невольно вспомнил, как однажды некая дешевая puta пыталась убедить меня в том, что мой garrancha – настоящий бог грома и бурь, ну просто испанский Зевс и Посейдон одновременно.

– Буду откровенна с вами, падре: возникла проблема с моим пасынком, Руперто. По завещанию мужа наследником является мой собственный сын. Руперто намерен оспорить это завещание. Каждому ясно, что если старшего сына лишают наследства, это против обычая, разве не так? Если Руперто заявит на суде, что я позволила мужу умереть, даже не попытавшись спасти его жизнь, он, возможно, сумеет опротестовать завещание. – Она кивнула на распухшую ногу. – Так что придется резать. – И, Бог свидетель, при этих словах женщина улыбнулась.

Я прокашлялся.

– Но... у меня нет с собой медицинских инструментов. Я съезжу в Долорес и...

– Нет времени, падре. У нас есть острая пила.

Острая пила. !Mar'ia Madre de Dios!

– Вы хотите, чтобы я?.. Я?.. – От вони у меня выворачивало внутренности. И не только от вони.

Внезапно что-то потянуло меня за подол, и я снова чуть было не выпрыгнул из рясы. Это оказалась маленькая безобразная собачонка.

– Это Писо, собачка моего мужа. Он ее очень любит.

Тут кто-то постучал, вернее, даже забарабанил в дверь.

– Это Руперто, – сказала хозяйка.

Поджав губы, она подошла к двери и открыла ее. Руперто ворвался в спальню и, проигнорировав мачеху, бросил взгляд на своего отца.

– Он еще дышит, – констатировал молодой человек.

– Падре отрежет ему ногу. Это единственный способ спасти его, – торопливо заявила будущая вдова.

– Да, я понял, – буркнул Руперто. – Но каковы в таком случае шансы на благоприятный исход? Я слышал, мало кто выживает после ампутации.

– Все в деснице Господа нашего, – прокаркал я.

– Так не забудьте же, – угрюмо промолвил Руперто, коснувшись висевшей на поясе шпаги, – попросить Господа сотворить одно из тех чудес, которые вас прославили. Это в ваших интересах.

– Падре нужна острая пила, – сказала без пяти минут вдова.

– Лучше пригласить цирюльника. Я не хирург. – Я отчаянно пытался вывернуться.

– Вы единственный медик, который у нас есть, – заявил Руперто. – А уж пила для вас у меня найдется.

Vaquero принес хозяину пилу, а тот вручил ее мне. Я взял пилу с содроганием и чуть было не выронил этот чертов инструмент.

– Вы в порядке, падре? – спросила жена. – Вы вспотели и весь дрожите.

– Я подхватил лихорадку, – прохрипел я, таращась на пилу.

Металлическое полотно с острыми зубьями, все в засохшей крови – наверняка

этой штуковиной разделывали коровью тушу. Я никогда в жизни вообще ничего не пилил, и вот теперь мне предстояло...

Oх, mierda!

«Мне нужен священник. Я хочу исповедаться в своих грехах, получить отпущение. А еще мне нужно выпить, причем выпить как следует».

Четыре человека принесли длинный стол и положили на него моего пациента, так что его ноги свисали через край.

После того как под больную ногу подставили тазик, я хриплым, дрожащим голосом велел всем убраться из комнаты.

Все послушно вышли. Я закрыл дверь, запер ее на ключ, некоторое время постоял, весь дрожа и привалившись к двери спиной, чтобы хоть чуточку собраться с духом, и затем на ватных ногах, с пилой в трясущейся руке, подошел к столу. Когда я наклонился над больным, он снова открыл глаза и, пробормотав что-то невнятное, закрыл их опять.

В дверь неистово забарабанили. Я распахнул ее в надежде на то, что Господь откликнулся на мою мольбу о спасении.

– Разве вам не нужна жаровня, падре? – спросил Руперто. За его спиной стояли два человека, державшие железное ведерко, наполненное тлеющими угольями, из которых торчал стальной прут. – Чтобы остановить кровотечение, – пояснил он.

– Конечно, – хрипло промолвил я. – Что ж вы так долго?

Другие слуги принесли каменную плиту кузнеца, а люди, державшие жаровню, поставили на нее ведерко с горящими углями. После того как они вышли, я снова запер дверь.

Неужели от меня и впрямь ждут, что я отпилю человеку ногу и прижгу культю каленым железом, чтобы остановить обильное кровотечение?

Осторожно приблизившись к столу с пилой, как будто подкрадывался с дубинкой к змее, я сдвинул покрывало и убрал повязку, обнажив ногу. В результате зловоние усилилось, и меня замутило так, что чуть не вырвало, не говоря уж о слабости в коленях. Деваться, однако, было некуда. Собрав все силы и смелость, я трясущимися руками взялся за деревянную ручку пилы, приложил зубчатый край стального лезвия к плоти левой ноги умирающего, как раз над коленом, закрыл глаза и начал бормотать то, что я помнил из молитвы, которую мне вдалбливали в голову в семинарии десять лет тому назад. При этом, в такт молитве, я двигал пилой взад-вперед, не глядя на ногу, но чувствуя, как лезвие погружается в плоть.

Через некоторое время зубья неожиданно заскребли по столешнице, а нога со стуком упала в тазик. Я открыл глаза и уставился на дело рук своих – отпиленную часть ноги в наполненном кровью тазу и жуткую культю, страшный обрубок, из которого в тот же таз толчками вытекала кровь.

Схватив кочергу, я поднес к культе раскаленную сталь, чтобы прижечь рану и остановить кровотечение. До сих пор, на протяжении всей операции, тело несчастного бессознательно содрогалось, но стоило мне коснуться кочергой культи, как все прекратилось. В гортани больного что-то булькнуло, лицо его внезапно разгладилось, изо рта со свистом вырвался воздух. То был его последний вздох.