Ярость
Шрифт:
На столе Марины звякнуло. Судя по бликам на ее лице, на дисплее сменилось изображение. Она вскинула глаза на всех разом, никого не выделяя:
– Господин президент просит вас в кабинет.
Даже голос ее был ровным, бесцветным, подчеркнуто нейтральным. Заскрипели стулья, министры поднимались тяжело, приемная наполнилась хрустом коленных суставов, хриплым дыханием.
Перед дверью наступила понятная минута замешательства, но в любой группе всегда находится лидер, Яузов грузно направился к двери. Остальные, как гуси на водопой, потянулись следом, сталкиваясь и застревая
Мне показалось, что Кречет слегка улыбнулся. Собравшиеся смотрели на него выжидательно. Он сделал широкий жест:
– Прошу садиться.
ГЛАВА 9
Все сели, стараясь не смотреть друг на друга. Настоящие политики. Когда неизвестно, кто останется, а кого вышибут, опасно даже взглядом выказать расположение или даже узнавание друг друга.
Кречет прошелся по кабинету. Яузов дергался, порываясь вскочить, не мог сидеть в присутствии президента, что по Конституции являлся и главнокомандующим. Остальные сидели чинно, преданно смотрели в грозное лицо генерала, ставшего президентом.
Кречет оглядел всех исподлобья. Чему-то хмыкнул, не заговорил, а почти прорычал:
– Итак, позвольте представиться: президент Кречет. Платон Тарасович. Зачем я вас пригласил?.. Дело в том, что в администрации президента, как и в правительстве, были люди, которые служили своему карману, таких везде большинство, находились такие, что служили президенту, а были и такие, которые служили Отечеству. Если не всем нравится это определение, вон Когана перекосило, тогда скажем – стране, народу, человечеству, цивилизации. Челядь мне ни к чему, сам себе шнурки завязываю, так что в этой комнате прошу остаться тех, кто будет работать так, что пар пойдет из задницы.
Никто не шелохнулся, не произнес ни слова, но я ощутил нечто, что прокатилось по кабинету и осталось. Кречет прошелся по кабинету вдоль карты, я мгновенно вообразил его с трубкой в руке, одел в китель и дорисовал усы.
Он бросил на меня быстрый цепкий взгляд, уловил мою едва заметную усмешку. Министры начали переглядываться.
– Итак, – проговорил Кречет все тем же неприятным голосом, – как видите, я не привел своей команды. У меня ее просто нет. Победил я, опираясь на волю народа, а не на умело спланированную предвыборную кампанию, которую провели мои помощники… и которые станут правительством. Я готов работать с вами. Конечно, с теми, чьи предложения покажутся дельными.
Среди собравшихся пронесся едва слышный шумок. Никто не двинул и мускулом, это был шумок от бешено работающих мозгов, когда каждый старается уловить, что хочет услышать всесильный генерал, и тут же подать ему на блюдечке с голубой каемочкой.
Краснохарев, тяжелый и еще больше погрузневший, проговорил осторожно:
– Платон Тарасович, не обессудьте, но по правилам я подаю в отставку вместе со всем кабинетом. А уж потом вы назначаете нового, а тот формирует правительство и представляет вам на одобрение…
Кречет отмахнулся:
– Да знаю я эти процедуры! Все так и сделаем. Но сейчас давайте работать, чтобы
По кабинету пронесся шумок недоверия. А Краснохарев, ничуть не обрадованный, развел руками:
– Ну… в любом случае мы хотели бы больше знать, чего вы хотите. На самом деле. Обещания на выборах – это одно…
Он смотрел спокойно, даже с некоторым брезгливым облегчением. Ну и отстраняй, говорил его взгляд. Осточертело это премьерство. Всех собак на тебя вешают! Вернусь в свою промышленность, там мне все еще нет равных. И Рургаз, и Бескиды, и Богемия помнят, кто поставил на колени.
Кречет взглянул в упор:
– Мои слова с делом на расходятся. Что обещал, то выполню. Нет – пущу пулю в лоб. Но я знаю, с чего начинать! То, без чего не сработает ни экономика, ни политика, ни инвестиции… Идея! Нужна мощная идея, которая бы овладела умами. Которая заставила бы трудиться даже тогда, когда уже силы кончились, когда ни рубль, ни доллар не поднимут с ринга. Или с дивана.
Усачев поднял руку, как школьник на уроке:
– Господин президент… я что-то пока не понял, зачем позвали меня.
Кречет повернулся, вперил в него тяжелый взор налитых кровью глаз:
– Непонятно? А чего вы ждете?
Усачев развел руками:
– Ну, военно-полевой суд… Заседание тройки… Решение НКВД о враге народа…
Кречет буркнул:
– А чего-нибудь… еще невероятнее? Чтоб такая глупость, чтобы и на голову не налезла?
Усачев широко улыбнулся, зубы ровные, хотя, несмотря на молодость, наполовину изъеденные и желтые:
– Ну, вы предложите мне разработать программу экстренных мер по оздоровлению экономики.
Кречет буркнул:
– Вот сидите и разрабатывайте.
Усачев остался с раскрытым ртом, а Кречет повернулся к нам. Я помалкивал, мне нужно время, чтобы вжиться, министры переглядываются украдкой, но никто не решается раскрыть рот. Когда молчишь, всегда сойдешь за умного, а раскроешь рот – уже бабушка надвое сказала.
Кречет оглядел всех исподлобья. Голос его был похож на рык:
– Я хочу, чтобы все поняли: произошла не просто смена президента, а народ потребовал другой курс! Если бы просто смена одной жирной рожи на другую, то вон сколько рвалось к этому креслу! Все одинаковые, словно из одного инкубатора. Так что успокаивающие речи о преемственности курса… знаете куда. О каких реформах может идти речь, если половина кабинета ни на что не способна!
Коган, министр финансов, вежливо поинтересовался:
– А другая половина?
– Другая, – рыкнул Кречет еще злее, – способна на все!
– Как верно сказано, – восхитился Коган. – А какая из этих половин больше?
– Это вам не Одесса, – огрызнулся Кречет. Потом внимательно посмотрел на Когана. – А что это у нас за министр финансов, у которого половинки разные?
– Потому что министр, а не математик, – отпарировал Коган без боязни. – Я-то знаю, что дважды два не четыре или шесть, а сколько вам, господин президент, угодно. И что бы вы ни говорили на выборах… гм… словом, как я понимаю, в кабинете будут серьезные перестановки?