Ярость
Шрифт:
– Она вас ненавидит, – заметил Коломиец сочувствующе.
Кречет недовольно дернул бровью:
– Я ее тоже. Но она дерется за страну, а Цирюльник, которого вы пропихиваете как надежного человека, в самом деле и ручку поцелует, и в зад лизнет, но страну разорит, как две Мамаевых орды.
Он откинулся, давая ловким рукам убрать грязную посуду. Взамен, как по волшебству, появились графины с соками, стакан морковного сока для Коломийца – его вкусы знали, а на Кречета посматривали с почтительным страхом.
– Ничего, – буркнул Кречет. Мазнул взглядом
– Если сорт не сменился…
– Мокко, – подтвердил Кречет. – Такой же настоящий, как я – генерал. О президенте не говорю, но в генеральстве моем не сомневаетесь?
Я встал, с грохотом отодвинув стул:
– Так чего сидим?.. Надо работать. Мы знаем, ради чего.
Только Кречет уловил мой намек, кивнул, глаза потемнели:
– Узнают и другие. Но не сегодня.
Когда мы возвращались, нестройной такой толпой, словно цыгане после сытного обеда, еще больше усталые и разнеженные, я ощутил, что меня догоняет беседовавший с Коломийцем Коган. Я ощутил на себе взгляд его черных, как спелые маслины, глаз. Очень внимательный взгляд. Я повел бровью, он тут же сказал задумчиво:
– Футуролог, как интересно… Нет, в самом деле как интересно! А как вовремя! У меня труба протекает в ванной. Да и в туалете что-то капает…
Я пожал плечами:
– Почему нет?
Он обрадовался:
– Беретесь?
– Почему нет? – повторил я. – Семьсот долларов в час.
У него отвисла челюсть:
– Сикоко-сикоко?
– Нормальная ставка среднего футуролога, – пояснил я. – Но я не средний, меня во всем мире признают если не лучшим, то хотя бы в первой тройке. Это я по минимуму, принимая во внимание голодное состояние страны… Правда, она голодная, может быть, и потому, что у нее такой сытый министр финансов.
Коган подпрыгнул, дико огляделся:
– Вы слышали? Все слышали этот поклеп?.. Это я сытый? Это я толстый? Жирный, да?.. Господин президент, он меня кабаном обозвал, а правоверные евреи свиней не едят!
Кречет отмахнулся:
– Какой из вас правоверный, Сруль Израилевич, мы все знаем… Кто голым в кабаке «Три поросенка» плясал на Пасху?.. Не вы?.. Странно, кто же мог тогда?..
В кабинете рассаживались шумно, бесстрашно двигали стульями, сгуживались по интересам, даже разговаривали. Коган плюхнулся в кресло сытый, лоб взопрел, но лицо было кислое:
– Почему не скажут, что от нас требуют почти невозможного? Внешний долг России до перестройки был всего одиннадцать миллиардов долларов. Пришел к власти Горбачев, за ничтожно короткий срок правления набрал… еще сто миллиардов! Но где эти деньги? Их надо отдавать Западу. Народ не понимает, почему мы должны так много, почему не отдаем… Я – министр финансов, но я этих денег и в глаза не видел!
Глаза Кречета зло сузились:
– Не знаете, где они?
Коган отшатнулся:
– Да кто не знает? По крайней мере те, кто вхож в эти двери, знают все… Но этот мешок с деньгами… простите, вагон… даже эшелон золота,
Марина внесла кипящий кофейник, хорошо знала привычки Кречета, расставила чашки, а к Кречету обратилась так просто, как, вероятно, обращалась все пятнадцать лет, когда ему было очень далеко до этого кресла:
– Платон Тарасович, к вам просится на прием Кленовичичевский.
Кречет переспросил:
– Это правозащитник? Впрочем, с такой фамилией второго встретить…
Краснохарев задвигался, сказал густо, проявляя осведомленность:
– Главным правозащитником был избран Петров. Его предложил сам президент, а Госдума после тщательного обсуждения утвердила его кандидатуру…
Я видел, что Кречет не поверил своим ушам:
– Президент?.. Госдума?
– Ну да, – подтвердил Краснохарев с удовольствием. – Все по закону. Все процедурные вопросы соблюдены в точности.
Кречет проглотил какое-то выразительное слово, что вертелось на языке и едва-едва не сорвалось, но, похоже, не один я поработал литейщиком: судя по лицам министров, все поняли, даже договорили про себя недостающие слова этого заклинания, так облегчающие душу и, как говорят психоаналитики, снимающие стресс.
– Здорово, – выдохнул он наконец после длинной, хоть и немой фразы, что как колокол звучала в наших ушах, потому что произносилась хором, – а митинги протеста против своего режима не само правительство организовывает?.. Жаль.
– А то бы организовали? – спросил Коган.
– Конечно, – заверил Кречет. – Ломать – не строить. И удовольствия больше. Марина, зови… нет, проси его прямо к нам. Да, прямо на заседание. Мы чуть прервемся, а то мозги уже скрипят, пусть отдохнут, а мы пока поговорим с правозащитником. А того, назначенного, не пускать! Это же анекдот, если правительство само пишет текст на лозунгах оппозиции или указывает, за что его критиковать!
Марина заколебалась:
– А может, все-таки в шею? Вам работать надо.
– Погоди, все-таки этот экземпляр из редкой породы бескорыстных. Их оберегать надо. Зови! Только принеси для него кофе. Посмотрим, кто кого использует.
Марина вышла, а Яузов буркнул:
– Какая длинная фамилия… По мне, уж Сруль Израилевич и то проще.
Я ощутил, что надо и мне что-то сказать, поучаствовать, а то вроде бы работа кипит, все что-то делают, торопливо записывают ценные указания Кречета, шепчутся, по-государственному морщат лбы и двигают бровями, только я глазею по сторонам, отмалчиваюсь.