Ярость
Шрифт:
— Поеду, — только и сказал он, и тут же отключился.
Шацкий надел и застегнул пальто. Машину поставил вроде бы как и близко, но лед, валящийся с неба, был словно библейское бедствие.
— Пан прокурор?
Шацкий обернулся. За ним стояла Виктория Сендровская, ученица IIЕ класса. Свой диплом она держала словно щит. Девушка молчала, и Шацкий не знал, то ли она ожидает поздравлений, то ли ждет, когда он начнет разговор. А ему ей не было чего сказать. Он присмотрелся к ученице. Та все так же ничем не выделялась, а вот глаза у нее были очень большие, светлые, с бледно-голубым оттенком ледника. И очень серьезные.
— Эти крики избиваемых и насилуемых за стеной…
— Да?
— Вы были не правы. Несообщение о преступлении является наказуемым, но только лишь в исключительных случаях, таких как убийство или терроризм. А насиловать можно на стадионе, при полных трибунах, и для зрителей это будет, самое большее, неблаговидным с точки зрения морали.
— Как раз в случае изнасилования можно признать, что сорок тысяч зрителей принимало участие в покушении на сексуальную свободу вместе с насильником и впаять им всем за групповое изнасилование. Так даже лучше, наказание повыше. Вы что, желаете проэкзаменовать меня на знание Кодекса?…
Девушка, смутившись, отвела взгляд. Выходит, он отреагировал слишком резко.
— Мне известно, что Кодекс пан знает. Было любопытно, почему пан так сказал.
— Назовем это заклинанием действительности. Лично я считаю, что в двести сороковую статью следует включить домашнее насилие. Впрочем, так уже сделано в законодательстве нескольких стран. И Я посчитал, что в данном случае небольшой пересол имеет учебную ценность.
Девушка кивнула, словно учительница, которая только что услышала верный ответ.
— Хорошо сказано.
Шацкий слегка поклонился ей и вышел. Замерзающая на лету морось ударила ему в лицо словно порция дроби.
4
Издалека все это походило на обстановку модной фотографической сессии, чего-то в стиле «индастриал». На третьем плане из темноты проявлялось темное здание городской больницы, выстроенной еще немцами. На втором плане желтый экскаватор слонялся над дырой в земле, как будто бы с любопытством заглядывая в нее, а рядом стояла патрульная полицейская машина. Огни фонарей и фары полицейского автомобиля пробивали тоннели в густом варминьском тумане, отбрасывая странные тени. Трое мужчин рядом с машиной глядели на главного героя кадра: прекрасно одетого седого мужчину, стоящего в открытой двери угловатого ситроена.
Прокурор Теодор Шацкий знал, чего ожидали стоящие перед ним инженер, полицейский в мундире и неизвестный ему молодой дознаватель. Они ожидали, когда же наконец расфуфыренный чинуша из прокуратуры приложится задницей о тротуар. И правда, он с трудом удерживал равновесие на тротуарной плитке, покрытой — как и все вокруг — тонким слоем льда. Ситуацию никак не облегчало то, что улица Марианская шла слегка под горку, а прокурорские туфли, надетые, чтобы произвести впечатление на лицеистов, вели себя словно коньки. Шацкий боялся, что позорно грохнется, лишь только отпустит дверку автомобиля.
Его присутствие здесь — равно как и полиции — было всего
Формальность. Шацкий мог их вызвать, чтобы ему рассказали: что да как, после чего заполнить бумажки в теплом кабинете.
Мог, но никогда так не поступал, да и сейчас посчитал, что он слишком стар для того, чтобы изменять привычкам.
Шацкий высмотрел на земле комья обледеневшей грязи; если их притоптать, они должны обеспечить более-менее сцепляемость. Он встал на один такой и осторожно захлопнул дверку автомобиля. Затем в четыре довольно странных шага добрался до экскаватора и схватился за его покрытый грязью ковш, с трудом сдерживая усмешку триумфа.
— Где останки?
Молодой дознаватель указал на дыру в земле. Шацкий ожидал увидеть выступающие из грязи кости, тем временем, в мостовой зияла черная яма, из которой выглядывал конец алюминиевой лесенки. Покрытой льдом, как и все остальное. Не ожидая дополнительных сведений, прокурор спустился вниз. Что бы там его ни ожидало, наверняка было лучшим, чем ледовая крупа с неба.
Он на ощупь спустился в самый низ, в дыре пахло мокрым бетоном, наконец встал на мокром, но твердом основании. Дыра, из которой несло замерзающим дождем, была в полуметре над ним, до потолка можно было достать рукой. Шацкий снял перчатки, провел по потолку рукой. Холодный бетон со следами опалубки. Убежище? Бункер? Склад?
Прокурор отодвинулся, давая место спускающемуся дознавателю. Полицейский включил фонарик, второй вручил Шацкому. Прокурор включил светодиодный прибор и оглядел товарища по осмотру. Молодой, около тридцати лет, с совершенно несовременными усами. Красивый провинциальной красотой здорового крестьянского сына, который выбился в люди. С печальными глазами довоенного националистического деятеля.
— Прокурор Теодор Шацкий.
— Подкомиссар Ян Павел Берут, — представился полицейский и опечалился, наверняка ожидая шуточку, которую обычно слышал в подобной ситуации.[16]
— Что-то не могу вас вспомнить, но я здесь всего два года, — сказал Шацкий.
— Я совсем недавно из дорожной полиции сюда перешел.
Шацкий комментировать не стал. Ротация дознавателей была головной болью для прокуроров. Туда никогда не попадали никакие желторотики, но офицеры, уже отслужившие свое, прежде всего, как оперативники. В большинстве своем, они быстро убеждались в том, что следственная работа ни в чем не походит на похождения детективов из американских фильмов, а поскольку достаточно скоро имели право перейти на профессиональную пенсию, тут же этим и пользовались. Сегодня легче было встретить опытного участкового, чем следственного офицера.