Ят
Шрифт:
– Чужую беду руками разведу! – отмахнулся Том, но Гида послушал и заботы собирать не стал, а, для разрядки, спросил стоящего рядом:
– Как вы думаете, следует принимать на себя чужие заботы?
– Это вне моей компетенции, – гордо заявил тот, потряхивая из стороны в сторону большой решётчатой корзиной, висящей у него за спиной – совсем как у уэллсовских марсианских треножников. В корзине лежали две узкие белые тряпки, два куска белой ленты – и больше ничего.
– А внутри что?
– Мои обязанности.
– Обязанности
– Это одно и то же. Для меня, во всяком случае.
– А вы их продаёте или собираете?
– Я их ношу!
– И всё? – удивился Том.
– А что ещё с ними делать? – в свою очередь удивился человек с корзиной.
– Но их же надо выполнять!
– Это устаревшее мнение.
– Сколько можно дискутировать, Том? – я решил прервать ход беседы, тем более что понял, что она может завести если не в никуда, то уж в куда-нибудь похуже. Но Тома заел зуд спора:
– Что такое дискуссия вообще?
– Слово дискуссия означает двойной искус, – с достониством ответил я, перебирая слово словно чётки или монисто, – от слов: «ди» – два и «искус».
– А, по-моему, оно обозначает всего-навсего диск с усом, – возразил Том.
Из его ответа я понял, что он потихоньку остываает и приходит в себя, и поэтому особенно беспокоиться не стоит. Но на всякий случай я решил немного продолжить:
– Тогда уж диск с уксусом. Или с укусом. Кстати, есть такая рыба, дискус. Окунь. Говорят, вкусная.
– С усом?
– Окунь-то? Окунь без уса. Если с усом, то, скорее, сом.
Холоднокровные рыбы ещё более охладили Тома, и он совершенно успокоился. Да и человек с корзиной-компетенцией удалился.
Мы с Томом посмотрели друг на друга, улыбнулись и двинулись к следующей глазеющей толпе, чтобы увеличить её ещё на три человека – Гид, естественно, двигался за нами, иногда помалкивая. А иногда мы его не слушали. Я не привожу здесь его речи, чтобы он прослыл немногословным человеком. Но если бы я помещал все его слова полностью…
В предстоящей перед нами толпе пробовали восстановить справедливость – длинный тонкий столб, словно из словноновой слоновой кости, сверху донизу покрытый тонкой инкрустацией. Для восстановления применяли самые различные приспособления: разбирательства (судебные – они явственно отдавали синевой) – нечто вроде разводных гаечных и винтиковых ключей, которые, взяв в руки, разводили в стороны; допросы, послепросы и опоросы, указы-приказы, наказы-заказы, законы-передконы …
С разных сторон подтаскивали опоры – законы; среди них попалось несколько неустойчивых указов и трактовок, падающих поминутно и тут же затаптываемых.
Восемь женщин разного возраста, но с замашками Бабы-Яги толкли в ступах хлюпающую жидкость. Им подмогадливали мужчины-лешие на подхвате.
– А эти что делают? – спросил Том. – Толкут воду в ступе?
– Толкуют статьи законов, – ответил Гид.
– В
Гид молча пожал плечами.
– А трактовка и мутовка – родственницы? – задал Том новый вопрос.
– Двоюродные сёстры, – пояснил Гид.
– А закон и дракон?
– Родные братья.
Потом началась суматоха: снимали свидетельские показания – словно старые тряпки с телеграфных проводов, возводили напраслины, разгребали лжесвидетельства – точь-в-точь на авгиевых свинарниках! Одни разгребали, а другие подгребали.
Справедливость совершенно потерялась в поднявшихся пылью суматохе, суете, сутолоке и сумятице, будто поплыла в дымке, а потом и вовсе упала и разбилась. Мы постояли-постояли, посетовали-посетовали, но помочь этим – да и тем – никак не смогли. А тех, кому смогли бы помочь, не встретилось.
Зато неподалёку мы наткнулись на небольшую афишу-рекламу со стрелкой-указателем: «Выставка раритетов». Белки-указателя не обнаружилось, хотя обыкновенных белок шнуряло по шнурам и шестало по шестам великое множество. Даже два множества: одно серых белок – серок, а другое рыжих – рыжек. Но, может, так оформили рекламный щит?
Мы поспешили в направлении указателя. Там цветастилась толпа. Увидеть мы почти ничего не увидели из-за черепашистого щита спин, но услышали многое. Том полез вперёд, не доверяя слуху – не верь ушам своим! – периодически выныривая из толпы и вновь ныряя туда, а я остался слушать восторженные возгласы:
– Какой идиотизм!
– Какая глупость!
– Какая нелепость!
– Какая чушь!
– Какофония! – я не понял.
– Какая кака! – это что, детское отделение? Рисунки на асфальте?
– Какой ужас! – и далее совсем нелепое:
– Какой вы…
– Какая красота! – Том устремился туда. Но, как оказалось, напрасно.
– На вкус и цвет товарища нет, – разочарованно пробормотал он, выбираясь из толпы.
– Какая досада! – восхищался кто-то за нашей спиной. Толпа сгущалась. Мы оказывались всё ближе к центру событий. Скоро могли начать восхищаться нами. Но под каким соусом? Томатным или соевым? Или майонезом? Июненезом, июленезом, августонезом… или августорезом? Серпом по колосьям… или зёрнам.
– Какой конфуз! – вторил восхищавшемуся другой голос.
– Какое убожество! – восторгался третий.
– Какой кошмар!!! – восторги носились неописуемые. Я подивился: такие дикие восторги – и не в клетке? Но зато наверняка – в эклектике. Ещё я вспомнил клёкот в клетке.
– Какой позор!!!
– Какое-то недоразумение…
– Что за наваждение! – умилялся кто-то. – Вы только взгляните, какое оно!
– Что за интерес?
Том, услышав про интерес, кинулся протискиваться поближе, но его снова вместо интереса ждало разочарование: оно будто специально ходило за ним по пятам, хотя я такого за ним не замечал. Другого хотяя – да, видел, а точно такого – нет.