Явье сердце, навья душа

Арнелл Марго

В серебряных палатах лился смех, журчала негромкая беседа. Невесты разбились на стайки, как птицы. Самая многочисленная замерла у стола Драгославы. С тяжелыми толстыми косами с вплетенными в них лентами, в белых платьях с широкими, точно крылья, летящими рукавами невесты радостно о чем-то щебетали. А глаза их зачарованно и жадно следили за мягкими, текучими движениями Драгославы. Пытались почуять, разгадать ее секрет. Отчего материя под тонкими пальцами так послушно мнется, отчего так легко оживает?

Взяв в руки неоконченную вышивку, Яснорада с невинным видом

опустилась на скамью — не привлекая внимания, дождаться, когда к вечерней трапезе позовут.

По палате, словно бисерины, рассыпались шепотки. Морана.

Царицу невесты Полоза встречали куда чаще Кащея, что день-деньской пропадал в золотых палатах дворца. Царственная, с горделивой осанкой и чуть насмешливой улыбкой, Морана с удовольствием проводила время с «придворными девицами». Любила сидеть с ними за вышивкой и вести неторопливую беседу. И пусть жену выбирать себе будет сам Полоз, каждая из девушек мечтала добиться благосклонности Мораны. Вдруг замолвит словечко перед Полозом? А если царицей заморской не выйдет стать, отчего бы не свести дружбу с владычицей царства Кащеева…

Морана вошла в зал, облаченная в тяжелое платье из серебристого бархата, что вышит голубоватыми, словно иней, и белыми, словно кость, нитями. На черных кудрях — тяжелый венец с украшенными резьбой серебряными цепями-ряснами.

Вот отчего столь непохожи палаты невест на весь остальной дворец — золотой, будто озаренный солнцем. В палатах невест царствовала Морана, а она — сплошь изморозь и серебро. Только волосы — ночь над Кащеевым градом.

До сих пор было странно сидеть рядышком с Мораной. Яснорада прикусила язычок, боясь выдать себя, сказать ненароком то, что привлечет внимание царицы. Волновалась она зря — его, словно пуховое одеяло, перетянула на себя Драгослава. Она похвалилась перед Мораной только созданным зверем — с ветвистыми, деревянными рогами, которые гроздьями увенчали маленькие спелые плоды. Царица надкусила один, улыбнулась довольно. А Драгослава, как ни в чем не бывало, продолжала щебетать. Будто только что она не сотворила чудо.

Яснорада вздохнула и сделала стежок — выверенный и все-таки чуть кривоватый.

Наконец она дождалась обеда. В трапезной Морана села за один стол с невестами. Из-под густых ресниц наблюдала за невестами и о чем-то своем улыбалась. Как всегда, поварихи потрудились на славу, но голод Яснорады не утихал.

— Прошу меня извинить, мои невестушки, — заглушая тихие голоса, обронила Морана. — Царские ждут дела.

Поднялась — сдержанная грация в каждом жесте — и, шурша бархатом, уплыла вглубь палат.

Яснорада только этого и ждала. Схватила крохотные пирожки с подноса (их все равно, кроме нее и Иринки, не ела ни одна душа) и принялась заворачивать их в тряпицу. Полозовы невесты зафыркали — где ж это видано, чтобы у придворной девицы были такие ужасные манеры? Яснорада их не слушала. Спрятала в подол угощение и была такова.

Едва войдя в избу, она почувствовала неладное. Запах еды щекотал ноздри. Желудок требовательно заурчал.

— Баю-юн, — протянула Яснорада.

Дверь

в комнату Ягой была открыта. Она бросилась туда и, ахнув, остановилась. Баюн лежал белым пузом кверху возле скатерти, примятой понадкушенными пирогами и караваями.

— Ни о чем не жалею, — выдохнул он.

Яснорада хмуро вынула стянутое с дворцового стола угощение. И даже тогда не разглядела на кошачьей морде ни толики вины.

— Попробуй хлеб этой волшебной тряпицы. Он такой вкусный, куда вкусней!

— Плохой кот! — Любопытство, однако, взяло над ней верх. — Как тебе удалось получить от нее каравай?

— Мы не сразу пришли к согласию. Я ей и так, и эдак, а она… — Баюн сыто икнул.

Сдавшись (сделанного не воротишь), Яснорада оглядела комнату, чтобы оценить масштабы катастрофы. «Котастрофы», — хихикнув, подумала она.

У стены стоял сундук с откинутой крышкой, из которого Баюн, вероятно, скатерть и вынул. Вокруг разбросаны диковинные вещицы. Хрустальный шарик, ключи всех форм и размеров, шкатулки и бесчисленные свертки, перевязанные бечевками и шелковыми лентами.

— Как ты вообще сюда пробрался?

Сил у объевшегося Баюна хватило лишь на то, чтобы лениво махнуть лапой с острыми когтями. Выходит, дверь Ягая не закрывала, полагаясь на честность Яснорады, которую сама в ней и взращивала. До сих пор Яснорада оправдывала ее доверие. Но теперь, благодаря пушистому приемышу, что сдался на волю голода, нарушила запрет.

Со смиренным вздохом Яснорада взялась за уборку. Содержимое сундука не разглядывала — чем дольше она находилась в покоях Ягой, тем тяжелей была ее провинность. И все же одна вещица ее внимание привлекла.

На серебряном, будто из невестиных палат, блюдце лежало краснобокое яблоко. Вряд ли Ягая хранила его в сундуке вместе с диковинками. Баюн попросил к караваю? Яснорада не знала, едят ли коты яблоки. Она лишь недавно узнала, что коты вообще едят.

Попыталась взять яблочко, да не тут-то было — от блюдца оно не оторвалось. Покатилось, потревоженное ее касанием.

— И яблочко зачарованное, — удивился Баюн. — В нашем лесу такие не росли.

— Яблоки вообще не растут в лесу, — с убежденностью девицы, за чьим образованием следили пристально, сказала Яснорада. — Их срывают с деревьев… хоть у нас таких деревьев и нет.

Правда, невесты Полоза утверждали, что яблоки выкапывают из земли, отмывают и подают на царский стол. Слово Яснорады веса в их кругу не имело, а потому и спорить с ними не стоило.

А еще яблоки нередко появлялись на волшебной скатерти Ягой.

— Меня-то обучает Ягая, а ты откуда о них знаешь? Сам же сказал, что дальше собственного леса носа не казал.

Баюн призадумался. Тяжело перекатился и сел, обернув хвост вокруг лап. Поза его могла оказаться грациозной, если бы не выпирающий после сытного обеда живот. Яснорада, однако, и сама уважала еду, а потому осуждала кота лишь за то, что не послушал ее и проник в запретную комнату.

— Просто знаю, и все. Как и то, что я — кот, а мы — в Навьем царстве.

— Кащеевом, — возразила Яснорада.