Йося

Ольшевский Рудольф

А врачи-отравители, я мысленно к ним на прием с пулеметом под плащом записывался. У меня, может быть, вся грудь в орденах и медалях должна быть за мысли о медперсанале, который наших вождей отравить надумал. Кстати, я потом в газетах читал многое, что напридумывал в эти дни. Видно записывали и потом за свое выдавали. Тоже, между прочим, некрасиво.

А лозунги, а цитаты из классиков марксизма-ленинизма? Все пришлось наизусть выучить. Здесь не дай бог переврать чего-нибудь.

Иду, бывало, по Дерибасовской и думаю: "Победа коммунизма,

понимаешь ли, неизбежна!" А как же, никуда от нее не спрячешься. Или встречаю я тебя, Сева, в кинотеатре имени Фрунзе на улице Карла Маркса. Ты мне говоришь: "Здорово, Йося!" А я тебе мысленно отвечаю: "Милый мой друг, а знаешь ли ты, что кино есть величайшее средство массовой агитации." И тут же за тебя отвечаю: " Конечно. И к тому же, из всех искусств важнейшим для нас является кино."

– - А что, -- говорит дядя Сева, -- славно поговорили.

– - Со снами у меня были большие неприятности. Сны свои я контролировать не могу. А тут, как назло, представляешь -- стал мне сниться сам Иосиф Виссарионович. И надо же, во сне он не вождь всех времен и народов, а, как и его отец, простой сапожник. Сидит, понимаешь ли, в зеленой будке из фанеры на углу Розы Люксембург и Ленина в засаленном военном френчике без генералиссимусовских погон и починяет себе туфли трудящихся. А подручные у него Молотов, Микоян и Кагонович. Захожу я в будку и думаю -- значит здесь Великой Октябрьской Социалистической революции не было. Разогнали ее эссеры, раз товарищ Сталин остался простой сапожник.

А очередь меня спрашивает: "Вы, гражданин, к какому мастеру?" "А вон к тому, -- отвечаю я им, -- к сапожнику Джугашвили." "Ну так и становитесь за крайним -- мы все к нему."

А Сталин меня увидел и улыбается.

– - Йося пришел, -- толкает он плечом Молотова.
– - Здравствуй тезка. Проходи без очереди.

Очередь уже начинает роптать. Ты же знаешь наших одесситов. "На каком это основании?"

– - А никаких оснований.
– - Говорит товарищ Сталин.
– - Какие могут быть основания, если это мой близкий родственник?

– - Ничего он вам не родственник.
– - Возмущается очередь.

– - Какое может быть родство? Вы, судя по лицу, лицо кавказской национальности, а он -- явно еврейской.

– - Ну и что?
– - спокойно говорит Сосо.
– - А может быть он муж моей дочери Светланы. Знаете, как она евреев любит?

– - Вот и чините ему ботинки у себя дома. А то семинарию не окончили, а богадельню здесь развели. Это не частная лавочка, а социалистическое предприятие, сапожная мастерская.

Я уже понимаю все, что здесь происходит в моем сне и, самое главное, знаю, чем это должно кончиться. Наклоняясь к уху крайнего я шепчу:

– - Послушайте, вы что не узнаете, это ведь Сталин. А вон тот лысый в фартуке -- Молотов. А тот с гвоздями во рту -- Кагонович.

– - Вот испугал.
– - Басом отвечает мне человек из очереди.
– - А по мне, будь они все, хоть

испанские королевы. Я их...

– - Тихо!
– - кричу я.
– - Это только в моем сне все так просто. Я сейчас проснусь, и вас всех опознают. Вы даже до дому дойти не успеете. Граждане, прошу вас...

И тут я просыпаюсь.

– - Товарищ Сталин!
– - кричу я в своих мыслях.
– - Я не виновен. Это мое подсознание. Сознательность у меня совсем другая. Товарищ Сталин, дорогой наш вождь и учитель! Вы совершенно правильно сказали о Котовском: "скромнейший среди храбрейших и храбрейший среди скромнейших". Ой, я что-то перепутал. А эта штука пролетарского писателя Горького, про Змею и Сокола, действительно, сильнее, чем штука немецкого писателя Гете. В ней любовь побеждает смерть. Ой, я опять что-то не так сказал. Товарищ Сталин, врага народа надо уничтожать, если он не сдается. И если сдается -- тоже. Сева, ты можешь себе представить, как я живу?

– - А ну-ка, покажи, что у тебя там за зуб?
– - дядя Сева наклоняется над Йосей.
– - Вот этот, что ли? Халтурщики твои гебисты. Пломба давно шатается. Сейчас мы ее выковырнем. Валерка, дай-ка сюда крючок на бычка.

Дядя Сева колдует над широко открытым ртом Йоси. Сумасшедший напоминает рыбу, которую выбросило на берег. Наконец дядя Сева говорит "Оп", и пломба у него на ладони.

– - Получай свой "Дзинтарас", -- протягивает он Йосе его зуб. Йося долго рассматривает кусочек металла, а потом спрашивает:

– - Можно я выброшу его в море?

– - Конечно.
– - Разрешает Сева.
– - Выбрасывай. Только сначала давай выпьем за то, чтобы пролетарии всех стран, -- он наклоняется к уху Йоси и шепчет, но мы слышим, -- соединялись с пролетарками этих же стран.

Они чокаются и выпивают, Йося снова морщится, но затем лицо его становится торжественным. Он выпрямляется в полный свой дон-кихотовский рост и картинно бросает пломбу за борт.

Мы наклоняемся над водой и видим, как глупая рыба бросается на блестящий комочек металла и заглатывает его.

Некоторое время все молчат. Затем Йося спрашивает:

– - Меня интересует знать, чисто из любопытства, рыбы тоже умеют думать?

– - А как же?
– - уверенно отвечает дядя Сева.

– - И о чем же, если не секрет, хотя бы приблизительно, может думать сейчас эта рыба?

– - Почему же приблизительно? Эта рыба решает сейчас уравнение -- чему равна электрификация всей страны.

– - И чему же?

– - А говоришь, что все выучил наизусть. Социализм минус советская власть.

Поздно вечером мы возвращаемся на наш причал.

– - Йося, -- спрашиваю я, -- вы о чем-то думаете?

– - Да.
– - Восторженно говорит он. Лицо его в сумерках становится древним. Я думаю.
– - Отвечает мне древний еврей.

– - И о чем вы думаете, если это не секрет?

– - Секрет. Тайно. Ой, об этом даже опасно говорить. Свобода мыслей -это такое удовольствие.