Юдоль
Шрифт:
— Спроси у хозяина, сколько он хочет за тебя? — не удержал во рту глупые слова Кай.
Вспыхнула девчонка, как весенний луговой цвет. Развернулась и только что не бегом припустила обратно к обозу.
Такшан догнал Кая утром. Тот как раз пересек оставшуюся от давнего пожара поляну, на которой поднимался молодой лес, вслед за охотником на поляну выкатили подводы, и впервые с начала путешествия раздавшиеся над головой птичьи трели заставили охотника улыбнуться.
Работорговец поравнялся с Каем, хмыкнул, глотнул вина из висевшей
— Зачем она тебе сдалась?
— Прицениться — не значит покупать, — заметил Кай. — Ты непорченых по какой цене сдаешь?
— По разной, — оскалился в усмешке Такшан. — Оптом сдаю, кучей. Есть нужные… люди, сами все устраивают. Баба тебе зачем? Была бы нужна, давно бы оприходовал. Я ж ее к тебе бесплатно засылал.
— А я подарков не принимаю, — ответил Кай. — Долгов не люблю. Всякий подарок как долг. Хоть поклон, а все одно должен. А когда человек кланяется, с чего бы его не тюкнуть по темечку?
— Да уж, — хмыкнул Такшан, изогнув сросшиеся брови над переносицей, — тебя тюкнешь, как же. Твоя слава вперед тебя идет.
— Славы не ищу, — ответил Кай. — Что под ноги бросается, перешагиваю, что ветром лепится, стряхиваю. Что хочешь за девчонку?
— Да что у тебя есть-то, кроме лошадины твоей? — не понял Такшан. — Пику с ружьем и то потерял. А не кочевряжился бы, хорошую бы монету за этот перегон взял.
— Перегон еще не закончился, — заметил Кай. — Полпути впереди. Разное может стрястись. Когда я на себя работу беру, люблю, чтоб и в закладе я один был. Надорвусь, так сам и пострадаю, на чужой живот грыжу не навешу.
— Брось, — снова засмеялся Такшан. — Ты свою работу уже сделал. Посмотри вокруг: птички поют, цветами пахнет, ветер ветви колышет. Не томи себя домыслами. Избавил лес от мерзости пустотной — радуйся. Монеты на том не заработал, сам дурак.
— Радуюсь, — кивнул Кай. — И сам дурак тоже. Но за дорогой смотрю и смотреть буду. Сколько за девку хочешь?
— А сколько дашь? — оскалился Такшан. — Порча-то у нее немудреная. Если впригляд пользовать, вроде и есть. А если на ощупь, то, Пустота с ней, пальцы-то не занозит. Сама она вот занозистая. Пришиб бы я ее давно, да порчу увеличивать не хотел. Так сколько?
— Порча немудреная, — кивнул Кай. — Но ведь оно как, не в том беда порченого клинка, что выбоина в нем, а в том, что сломаться он может в том самом месте.
— Так ты рубиться ею хочешь или любиться? — загоготал Такшан.
— Мое дело, — отрезал Кай. — Она ж ведь с норовом? Сбегала от тебя, сама себе кожу прижгла. Может быть, я приструнить ее хочу? А захочу, живьем в землю зарою.
— Так и захочешь? — зацокал языком торговец.
— Десять монет серебром даю, — сказал Кай.
— Десять монет за такую девку? — вытаращил глаза Такшан. — Да она одной каши сожрала на две монеты серебра. Ты видел, какие у нее глаза?
— Вот за глаза и плачу, остальное еще откармливать да выхаживать. Хватит придуриваться, Такшан. Я же не на рынке. Сказал бы пять монет, ты бы и за пять ее продал.
— Это почему же? — не понял торговец.
— Тебе нужно, чтобы она была со мной, — объяснил Кай. —
— Э! — погрозил пальцем Каю Такшан. — Правильно думаешь, да неправильно считаешь. Мне что воин ты, что половина воина, все без разницы. Мне главное, чтобы торговля была. Каждый торговец свой товар хвалит. А мой товар сам себя хвалит. Я тебе отдам девку за десять серебряных монет. Полновесных, хиланских. Но не потому, что она столько стоит. Ей цена пять золотых, а если бы не порченая была, все бы десять взял. Но вот если бы не ты, я и ее бы потерял, и остальных девок, да и сам бы не пережил того зверька. А я, как и ты, долгов не люблю. Накинь хоть монетку за балахон ее? Крепкий еще балахон.
— Десять, — бросил кошелек торговцу Кай. — Балахон мне ее ни к чему.
— Ну как знаешь, — оскалился в усмешке Такшан и подал коня назад.
Каттими прибежала в полдень, во время привала. Она была голой, только бронзовый браслет с обрывком стальной цепи поблескивал у нее на правом запястье да татуировка тонким узором овивала шею, талию, запястья и лодыжки. Щеки ее горели, грудь, которую она пыталась прикрыть одной рукой, вздымалась, вторая рука позвякивала цепью у лона. Со стороны повозок Такшана, которые остановились в полусотне шагов, донесся свист. За представлением наблюдала чуть ли не вся десятка Туззи.
— Руки опусти, — приказал Кай.
Она прикусила губу, но руки прижала к бедрам. Никаких отметин на теле, кроме покрывшихся коркой ожогов и странного орнамента, охотник не разглядел.
— Повернись.
Она повернулась спиной, исполосованной следами от плети. Изогнула шею, спросила с неожиданной злостью:
— Может, нагнуться? Все рассмотрел, новый хозяин? Нравлюсь?
— Очень, — серьезно ответил Кай и вдруг и сам почувствовал, что жар захлестывает его от ушей до пят. — Давно не видел такой красоты. Очень давно. Но я не красоту рассматриваю. Такшан ничего не навесил на тебя? Ничего не нарисовал? Ни охрой, ни иглой? Говори сразу, а то ведь наизнанку выверну.
— Ничего. — Она неожиданно всхлипнула. — Татуировки мои, деревенские. От наговора и прочей гадости. А если Такшан и навесил еще что, то я о том не знаю. Злой он. Подошел ко мне с топором, я думала, что зарубит сейчас. А он хватанул по цепи, сказал, что ключ от браслета потерял. А потом платье с меня содрал и войлоковки с ног велел скинуть. Мол, за девку уплачено, а за одежду нет. А эти… смотрели. Туззи даже с этим, как его, с Таджези по рукам ударили, кому я достанусь, когда тебя убьют.
— Ну-ка… — Кай протянул руку, поймал тонкое запястье, пригляделся к тяжелому браслету с затейливым замком. Отполированная поверхность от петли до петли была покрыта какими-то письменами, непонятной упругой вязью.