Шрифт:
Переговорщик
Вот о чем я действительно скучал дома так это по штатовскому мороженному. Покинув Нью-Йоркский порт первым делом нашёл на улице тележку продавца холодного лакомства, взял себе огромный вафельный рожок с шоколадной стружкой и с удовольствием съел его, а потом ещё один, только с клубникой. Пока в горле не запершило. Продавец
Вы не думайте я всё-таки сумел уговорить сестру и мать вернуться в домой, на родину. Французского мужа Аньки тоже взяли с собой, куда же без него. Но произошло это не сразу, лишь через год потому как сначала меня и моего покойного батюшку тщательно проверяли компетентные органы. Вдруг мы там во время Гражданской где-то отметились или ещё чего лихого натворили. Проверяли-проверяли, трижды в посольство вызывали в Париж, пока я не решил, что хватит, и не забрался ночью в кабинет посла, чтобы дождаться утром его, так сказать на рабочем месте. Глупо? Сам знаю, но на моё счастье тот оказался мужиком не робкого десятка. Охрану звать сразу не стал, пистолет на меня не направлял (который, кстати, у него был), выслушал.
– Что ты можешь предложить своей стране Евгений? – спросил меня Валериан Савельевич Довгалевский, стряхивая пепел от папиросы в спичечный коробок, удерживаемый в руках (интересная привычка да?). – Как ни крути вы бросили родину в сложный для неё период…
Ну, я честно ему и рассказал свою историю про юнкерской училище, эмиграцию, Иностранный легион, Алжир, поиск хорошей жизни в штатах, итальянскую мафию, приют, взорванного мною толстяка Грассо, застреленного Дженовезе. Не забыл сказать, что я прилично владею английским, французским, итальянским, немного знаю испанский и немецкий. Даже про то что люблю книжки про пиратов, запах костра, свежий хлеб с молоком и мороженное упомянул. Зачем, не знаю.
И знаете, помогло. Уже через неделю нам разрешили вернуться в Россию. А в Питере, пардон, в Ленинграде, нас встретили и разместили во вполне приличной двухкомнатной квартире на канале Грибоедова, всего в квартале от нашего бывшего дома который мы покинули в начале 1918 года.
И началось. Уже на следующий день меня принял у
Тем не менее квартира осталась за нами, Вюйермоза – мужа сестры, устроили работать в издательство «Ленинградской правды». Шарлю нравилось, но капиталист в нём видать окончательно не умер потому как он ещё в «Мурзилку» какую-то устроился. Картинки для детей рисовал. Сестра тоже дома сидеть не захотела и выучилась на машинистку. Работала этажом ниже. Да-да в том же здании, что и я, вы правильно поняли. Между нами… только тссссс! Наших, бывших (ну вы поняли) тут работало очень много.
Два года пролетели быстро. Я четыре раза съездил в командировку в Европу, но ничего серьёзного, исключительно в должности дипкурьера. Один раз правда пришлось пострелять за что получил выволочку от товарища Иванова и новый, буквально на днях учреждённый, Орден Красной звезды. Мне он нравился – красивый, красный, но маме моей нравился намного больше. «И не смей его снимать с формы! Пусть все видят какой у меня сын!».
Спустя неделю после награждения вашего покорного слугу к себе вызвал начальник. В кабинете помимо Иванова на краешке диванчика сидел коренастый щекастый мужичок в песочного цвета костюме, кажется что-то от нью-йоркского ателье братьев Фалуччи, с широким лбом (почти как у Владимира Ильича, я в Мавзолее видел). Посетитель явно был чем-то расстроен. По-моему, даже глаза на мокром месте. Вон красный какой и платочек в кулачке комкает.
– Женя, это известный американский инженер, гидростроитель Хью Купер, – сразу перешёл к делу Иванов сложив по своему обыкновению ладони крест на крест перед собой на столе поверхность которого была покрыта зеленым сукном. – Он строит нам Днепрогэс. Слышал о таком?
Конец ознакомительного фрагмента.